Бабочки

“что, если буря закончится? не оставив нам ничего, кроме воспоминания, отдаленного эха, которое я не определю”.* — Зачем ты пришёл? — А зачем ты открыла? И что-то глухо падает вниз — то ли сердце, то ли рассудок, — когда его широченные зрачки с животным интересом пробегают по твоим ногам, что немеют или от холода, или от безысходности. — Уходи… Прошу тебя. «Но он заходит». И его неуместные мерзкие шутки, что в сотни раз острее твоего языка. И его хмурое «не беси меня» звучит мрачнее, чем раскаты грома на одиноко рыдающем небе. “беспокойный, я шёл, злясь всё сильнее и сильнее, пока не закипела моя кровь”. Он что-то готовит через полчаса, по-хозяйски блуждая в твоей маленькой кухне. Ты куришь; долго, неторопливо, и его глаза «гори всё живое» периодически выстреливают в тебя сотней мелких иголок, провоцирующих терпкую дрожь по спине и лёгкий холодок в жилах. — Я люблю тебя, Кость. — Ешь давай, остынет. Тень бегает по стенам, пока пара мотыльков обречённо бьются о горящую люстру, пытаясь согреться. Пытаясь получить хоть немного тепла. А тебе чертовски холодно, когда стены гудят и проклятый кран подтекает в ванной. И когда его «остынет» оказывается страшнее любого диагноза. А он берёт тебя на руки, не давая безвозвратно испариться в коридоре, и на его коленях мир становится не таким страшным, чем казался до. И ты такая маленькая в его крепких руках, что хочется плакать. «Кость, я…» «Я тебя тоже. Ешь давай». И бабочки с твоей мятой ночнушки выскальзывают в окно, взлетая куда-то ввысь, в объятия полупрозрачного неба. И где-то ночью, в окне одной из миллиардов квартир, вы безвозвратно сгораете, пока его запах просачивается в твои уставшие легкие, а твои ноготки — в его неприлично широкие плечи. И сбитые простыни становятся мокрыми. И мышцы нудно гудят. “лишь на минуту испещренное серебряными молниями небо приподнимает тебя, словно звезду, за которой я последую”. Ты просыпаешься по хлопку входной. Бордово-желтый рассвет кусает твои неестественно длинные ноги, а за окном радостно кричат дети, пока ты звонишь ему раза два, а может — восемь. И гадкий автоответчик режет уши. И бабочки неохотно возвращаются на складки твоей потрёпанной — как и жизнь — ночнушки. И ты старательно пытаешься вспомнить, как жить. «Не выходит». “но теперь оно отыскало нас, как я отыскал тебя. я не хочу бежать, просто порази меня”. Сопливые песни залпом с безалкогольной дрянью. Вяжет язык, горячим потоком по глотке. Щиплет. Обжигает. А вчера в твоём горле было нечто ещё более горячее. Не вспоминай. Не думай. Поздно. Пульс стучит в голове, отдаваясь дрожью в твои катастрофически тонкие пальцы. А патологически обшарпанные чувства топятся в кружке с недопитым им чаем. Он никогда не доставал ложку. Ты никогда не доставала его. А ведь ты его "больше жизни". Ну а он тебя просто "сильно". Оказываешься в том ужасном сне, когда никому не нужная яичница одиноко стынет на столе. Когда твой ненавистный им айкос горчит немного больше, чем обычно. И когда соседи сверлят уже вторые сутки, а ты легонько стучишь по батарее. Но он снова вернулся. Может вчера, а может, во вторник. И невыносимо душная прихожая встретила его скрипом паркета. Его левая рука так сильно сжимала горло полупустой стеклянной бутылки. А правая — твоё. “я хочу видеть тебя такой, какая ты сейчас, каждый день моей жизни”. Ты словно запуганная зверюшка в клетке — не рыпайся, тебе некуда бежать, — и только едкий пульс напоминает о том, что ты жива. Что ты не кукла. Что ты настоящая. Но звонкая пощёчина быстро выбивает из твоей головы эту дурь. И его хриплое «прости меня», пока суровые пальцы так по-хозяйски скользят вверх по внутренней поверхности бедра, оставляя мельчайшие клеймо, от которых и жизни не хватит отмыться. И ты расплываешься по ледяному полу, когда температура стремительно повышается, кровь закипает в жилах, а его «тише-тише», как в самых грязных фильмах. Костя… “окрашенная пламенем, призывающим гром, будь молнией во мне, которая безжалостно поражает“. Тебя убивают его до ужаса пустые, мучительно чёрные глаза, утягивающие в себя без единого шанса на спасение. Его вечно хмурый голос, который неохотно скользит по твоей коже больнее наждачки. Его «закрой ты уже свой рот!», пока ты так наивно пытаешься заставить его понять те чувства, что горячими волнами скользят по венам. Его невыносимо рельефная спина. «Ты пересчитала все родинки». Снова болеешь. И он снова возвращается с пакетами сладких апельсинов и горьких таблеток. А его чертовски мягкое «Софа» в твои выцветшие волосы — лучше любого антибиотика, хоть организм и слабеет, не справляясь с настолько великой дозой. На полу валяется твоя до жути дорогущая помада из летуаля, обещающая супер-стойкость, и так предательски размазывающаяся по его шее. И бордовые отпечатки, словно метки. И его густая щетина, оставляющая вечные раздражения на твоей идеально мраморной коже. И до чёртиков красивый рассвет. А ведь завтра вы бы бесследно сбежали в закат. За руки. Крепко. Только закаты чертовски мутные, что задохнуться легче, чем остаться в живых. Но у тебя еще есть время. Потерпи. Немного. И ты лежишь на столе. Снова одна. Пустая. Пока тело так мучительно требует его, а голова трещит по швам, будто в вакууме, и не осталось никаких сил плакать. И звук пришедшей эсэмэски заставляет поверить в чудо. «Я заеду к тебе может завтра, а может никогда» Прошли катастрофически пустые сутки. Но чудо так и не произошло, хоть его и обещали в твоих любимых сказках. Пора писать свои, пора жить дальше. Или повеситься. Лучше первое. «Легче второе…» Но сильные девочки не выбирают лёгкие пути. Проходит неделя, может месяц, может год, вроде пытаешься… Только ты не умеешь жить без него. Чувствуешь себя до ужаса потеряно. Ты банально не можешь без поводка. «Но ты веришь, что научишься». Ты должна научиться. Иначе крышка… "что, если буря закончится, и я не увижу тебя такой, какая ты сейчас, никогда больше?" И проснувшись однажды, голова оказывается намного легче и свежее, чем обычно, и вечно горький кофе не так сильно обжигает кончик твоего языка. И курить почти не хочется, когда в отражении зеркала вечно красные глаза кажутся светлее. И легкая улыбка проявляется на лице. Тёплое утро прокрадывается в твою комнату ароматом скошенной травы и цветущих под окнами тюльпанов. Лёгкий весенний дождь задорно стучит по карнизам. Солнечные лучи проникают под ресницы. В небе свежесть. Хохот дворовых детей. Бабочки. “безупречный ореол золотых волос... и молния оттеняет тебя на фоне последнего танца планеты..."