Майор, вы - женщина?

Майор Гром снова поражает своими талантами. В этот раз — танцевальными, умело ведя рыжую девчонку в танго. Симпатичная дамочка, эффектная, но на фоне Гром, что деликатно, но мощно, в чисто мужской манере поддерживает её, выгибая над полом, — изрядно проигрывает. Олег, как и прочие, даже не смеет отрывать взгляд. В их искушённое время танго никого не удивишь, но… от Гром так просто не отвернёшься, не отвертишься, просто не посмеешь. Волков даже тихонько, почти незаметно, хлопает ладонью о ладонь, отдавая дань чужому танцу, пока дамы шествуют к бару, не обращая внимания на взгляды. Это действительно было… увлекательно. И очень, очень горячо. — Какая женщина… — с восхищённым придыханием тянет Разумовский. Волков моргает, смотрит на него: у него единственного, наверное, из тех, кто осмеливается сейчас вполголоса обсуждать женщин, в тоне нет жажды или похоти — один чистый, концентрированный восторг. А ещё Волков вообще не уверен, что он видел кого-то ещё, кроме своей обожаемой Гром. Олег с доброй улыбкой усмехается, предлагая: — Серёж, может, попробуешь сказать ей это в лицо? — Да ты что, Олег! — Сергей сначала краснеет от смущения, секундой спустя бледнеет от испуга, пока не стонет горестно: — Она же такая… Наверное, и слушать меня не станет, ей тысячу раз подобное говорили, да и я… Волков только закатывает глаза. Он уверен: во всём казино, да что там в казино — во всём Питере не найдётся смельчака, готового осыпать майора Гром комплиментами с ног до головы. Олег уверен, что та, даже будучи полностью обнажённой, источает такую угрозу, что желание убить её, чтобы выжить, сильнее прочих, способных возникнуть у мужчины при виде нагой дамы. Исключая Разумовского, разумеется. Но он всегда был исключением из правил. Так что чего в этом бреду было больше: обожествления Гром или собственных Серёжкиных комплексов, — определить трудно, ибо смесь получилась удивительно однородной, хоть и ядерной. Но признать стоило: мадам Гром действительно выглядит достойной восхищения и хвалебных од. Статная, почти двухметровая из-за каблуков фигура кажется ещё выше благодаря длинному, в пол, платью в античном стиле, в разрезе которого можно разглядеть изумительные в своей красоте длинные ноги. Аккуратное декольте только подчёркивает могучую грудь, а короткие рукава умело прячут излишне четкие, сильные, как у Атланта, плечи (хотя, будь они видны, Сергей любовался бы и ими). Гром среди напудренных золотом куриц-манекенщиц выглядит амазонкой, королевой, богиней. Той, кем хочется восхищаться, на ком сам собой замирает взгляд, и в груди спирает от восторга. Хотя для влюблённого в неё с первой встречи Разумовского она всегда была неземным в красоте своей созданием. Толстая, в кулак, но не слишком длинная коса оплетает голову, ловко скрывшись под кепкой. Соболиные брови вразлёт, одна из которых мечена молнией, невольно смягчаются при виде Сергея. Со спины Гром легко спутать с мужчиной, слишком легко: мешковатая, мужицкая одежда скрадывает фигуру. Спереди её принадлежность к женскому полу несомненна: слишком мягкие, даже на вид, губы, слишком яркие, живые глаза, слишком изящная нагая шея, требующая, чтобы её покрыли — если не шёлком шарфа, то хотя бы поцелуями. Ниже Сергей не смотрит, старательно задирая голову. Мадам Гром — женщина крупная, и в первом своем параметре далеко ушла за классические девяносто. Упругие вершины задирают футболку вперёд и ввысь на добрый десяток сантиметров, так что вблизи становится видна полоска кожи на животе, потому что широковатые штаны даже с ремнём с дополнительными, самодельно проткнутыми шилом дырами, съезжают на бёдра. Сергей отводит взгляд, мямлит что-то и молит небеса его ослепить. Потому что смотреть на Гром прямо кажется ему святотатством, грехом, равным смертному. Другая богиня за спиной живо, беззвучно хохочет над рыжим мальчишкой, в который раз влюбившимся в произведение искусства. В этот раз — генетического и собственной воли, ибо Гром сковала, создала себя такой сама. Олег по-доброму усмехается, качая головой, наблюдая, как брат замирает снова. В последние дни, после знакомства с доблестной майором, Разум мечтает чуть ли не больше, чем за последние несколько лет, что не может его не радовать и не волновать. Маленький принц из стеклянной башни наконец-то начал интересоваться кем-то за пределами своего хрупкого мира из нулей и единиц. И Волков просто обязан помочь ему добиться взаимности. Олег хватает Сергея за плечи, приводит в себя, произнося: — Так, Серёж, жди здесь, присматривай за Гром. Я за цветами, вернусь, и ты при мне их ей подаришь, ясно? Разум только моргает, не сразу понимая смысл слов, а потому остановить друга не успевает. Ему остаётся лишь ждать, ощущая одновременно ужас и священный трепет. Раз Олег сказал, что подарит, значит, так и будет. Он это умеет — разрубать гордиевы узлы, решая проблемы жёстко и радикально. «Если так пойдёт и дальше, он тебе ещё и свадьбу с ней организует, опомниться не успеешь!» — каркает насмешливо-ласково нечто внутри него. Разумовский снова хватается за шампанское, бессильно пытаясь затушить им пожар на лице.

***

Всего за несколько минут он отбоялся недельную норму страха, поэтому к грабителям Сергей выходит уже совершенно спокойным. Собранным, почти не мямлящим, готовым к заведомо проигрышным переговорам. Он не может поступить иначе, не может не попытаться, зная, сколько людей в опасности. И уж точно не может выставить себя трусом. Не перед ней. Но этот покой исчезает, когда он понимает, кто его спас. — Вы мне жизнь спасли, — невнятно, сумбурно от бури внутри произносит он, переминаясь с ноги на ногу перед своей героиней. Сережа не знает, куда ему смотреть: Гром сама оборвала большую часть юбки, чтобы драться было удобнее, декольте с рукавами надорваны, держатся исключительно на честном слове. Строгая ранее прическа очаровательно растрёпана, и даже кровоподтёк на губе, совершенно кощунственный в своей природе (как, как можно было посметь её ударить?) выглядит соблазнительно. Гром всё ещё богиня, нет, настоящая валькирия, и Сергей снова готов ринуться в безнадёжный для себя бой, лишь бы после она отправилась с ним на небеса. — Да ты тоже красавчик, по-мужски поступил, — её грубоватое, низкое, сочно-трескучее контральто на грани баса обволакивает ушибленные рёбра теплом, убаюкивают мечущееся сердце. О, эта женщина… так же легко может уничтожить его, как и спасти. Сергей не знает, от чего краснеет вернее: от своих мыслей, от её улыбки или всё же от слов? В голове шумит, то ли от удара, то ли от гула сердца, и он просто робко, беспомощно спрашивает: — Вы считаете меня красивым? Будь Гром мужчиной, это можно было бы считать шуткой, добрым подтруниванием и похвалой. Но Гром, при всей своей мощи, мужественности и прямоте — дама, женщина, и Серёжа не может не надеяться. Гром моргает. Раз, два, а затем происходит очередное чудо: по точёным скулам алой волной разливается румянец. Тихий, еле заметный, робкий, как и её ставший ещё ниже голос: — Гм, да?.. — Я считаю, что единственный, кто здесь красив, это вы, — выдыхает Серёжа, смотря ей не в глаза даже, в душу, протягивая руку первым. Гром аккуратно, боязливо протягивает свою кисть, и Разумовский не глядя поворачивает её тыльной стороной к себе. Тянет, поднимая к лицу, губами касается, обжигая кожу выдохом, поглаживая большим пальцем нежно косточку у запястья. И только секунду спустя, обработавший сигналы мозг Сергея осознает, что они наделали, и Разумовский краснеет весь, как может, полыхая шеей. Гром смеётся, и её румянец становится чуточку ярче. Стоящий в стороне с букетом наперевес Олег перехватывает лысого, бегущего к Гром, многообещающе улыбаясь. Нужно будет — он этого типа придушит, чтоб не мешал тем двоим ворковать. Но прав Сережа: какая женщина!