Magic of hearts

      Роз лепестки и сами бутоны их, умерщвленные безжалостно в ярости тем, кому они опорой были всегда и самые болезненные мгновения пережить помогали, багряным ковром стелятся по полуразрушенной оранжерее. Но не цветы в них далеко Бэкхён сейчас видит, на осколках у стены разбитого витража сидя, а свою кровь, по жилам бы течь которой, а не заледенеть осознанием невосполнимой утраты и неприятием, зато понимаем слов Чимина. Бэкхён и вправду Владыкой стал Ада, звание Розы на любимых устах потерял, потому как Роза никогда бы не посмела обладателя этих уст обречь на страдания, потому как Роза чисто и искренне любила, а Владыка — любовью отравлен и одержим. Ни себе, ни Чанелю покой дать бессильный, отчаянно цепляется за осколки разбитых сердец, болью обоих упиваясь вместо первозданного чувства. Смотрит на лепестки, на деле — отсчитывает последние пульса удары своей жизни, которой следовало давно оборваться, а не в лично им для двоих созданной Преисподней гореть. На языке горечь немая и пепел — все-таки догорает, чего желается, но отчего-то до конца никак не сгорит. Орган, вероятно, бьется упрямый, намекая, что не все еще сделано, не потеряно, до сих пор дышит, всему вопреки. Его человек жив пока, как и любовь их безумная, неправильная, разрушительная, что исправить надобно бы. Не Чанеля похоронить, а ее, ту самую беспощадную, что убивает, но придает смысла, что калечит, но вместе с тем и бороться за то, что не нужно Бэкхёну, заставляет. Пора забвению предать ее — не в себе, потому что невозможно это, не было и никогда не будет, а в нем. Владыка демона отпускает. Роза, увядая, своего человека должна отпустить тоже.       Перенестись уже хочет Бэкхён, как внутри все от боли взвывает, вынуждая его обессиленно рухнуть обратно на ледяной пол. — Нет! — кричит, — Ты не мог! — искалеченным существом по мрамору, устланному цветами кровавыми, ползет. В стену судорожно вцепляется, ногти под корень обламывая. Не с первой попытки поднимается на ноги и переносится, как и хотел ранее туда, где не ждали Владыку, но надеялись до последнего вздоха на приход Розы. Пришла. Не сберегла. Опоздала. — Ёлли! — рвет связки голосовые. Надсадно. Мучительно. Задыхаясь. Глазами карминовыми, безумными в Омут Беспечности вглядывается и, не помня, не зная себя, ныряет в него без раздумий. Холодные воды разгребает конечностями омертвевшими — Омут не щадит даже повелителя Ада. Тело на куски разрывает и душу пытается высосать, а следом и до сердца добраться, только неподвластно оно никому, кроме того, кому даровано было когда-то. Оно в руках бьется Чанеля и ни в чьих других больше. Чанеля, которого Бэкхён отчаянно на дне водоема проклятого сейчас ищет. Находит. За руку хватает его и на поверхность тянет, туда, где Роза своему человеку счастливый мир обещает. Уничтожит тем самым себя, но ему отныне страдать не позволит. — Чанель! — бьет по осунувшимся щекам на берегу демон мужчину, — Чанель! — повторяет, свои собственные щеки слезами окропляя больными, — Чанель! — пока тот глаза ирисовые не откроет, — Чанель! — Ты пришел, — шепчет на грани слышимости Пак, ладонь обессиленную к лицу самой для него Розы красивой протягивая. Желанной, но не доступной. Ненавистной, но безумно любимой. — Конечно, пришел, идиот. Ты совсем спятил в Омут нырять? Какого вообще дьявола?! — истерично по его груди кулаками молотит Бён. — Такого, который из меня, вероятно, собирается сделать сейчас отбивную, — усмехаясь, перехватывают руку Бэкхёна. — Еще и шутить умудряется! Мало поплавал?! — орет на него охрипшим голосом Бэкхён. — А ты, как и всегда, шуток моих не оцениваешь, — к губам его плотно сжатый кулачок подносит Чанель и с ощутимой горечью в словах добавляет: — Как и подарков не бережешь, — целует прохладную, нежную кожу, — Зачем ты их уничтожил? Тебе меня мало?       Бэкхён глаза опускает, отчаяние, вину невыносимую перед Чанелем испытывая. Не знает сказать что, не ища себе оправданий. Вместо этого проклинает слугу нерадивого, что проболтался, очевидно, какие-то свои цели преследуя, о чем ему не думается совершенно и безразлично по большему счету. — Ну что молчишь, Мой Владыка? — нечитаемым взглядом сжавшегося Бёна прошивают насквозь. — Не называй меня так, — выдыхает Бэкхён приглушенно. — А как? Как, Бэкки? Нет больше Розы, ты сам так сказал, — в ответ ироничное, сломленное. — Для тебя она есть всегда, — все так же не поднимая глаз, смотрит куда-то в сторону безучастно Владыка, боясь посмотреть на Чанеля. Нет, не так. Боясь отторжение в нем увидеть. Гнев и ненависть, которой бесспорно заслуживает.       Чанель непонимающе приподнимается на локтях, переламывающую кости боль во всем теле игнорируя. За подбородок Бёна хватает, заставляя его на себя внимание обратить. В рубины совершенные заглядывает, любовь в них к нему безграничную вперемешку с печалью всепоглощающей читая отчетливо. Неужели…? — Ты… — Сегодня я только ею для тебя буду. Примешь? — с робкой надеждой озвучивается. — Такой глупый, — оглаживает Пак ласково скулу чужую, — Разве когда-нибудь было иначе? — Ёлли, — всхлипывает Бэкхён, руки протягивая к нему в желании объятия долгожданные, ему как воздух необходимые, получить. Получает. Смачивает теперь и без того сырой плащ Чанеля слезами, наплевав на утекающую из него как сквозь пальцы вода силу Владыки. Запретным наслаждается, другое утраченное себе возвращая.       «В последний раз», — сам себе мысленно обещает, греясь об свое солнце личное. На день его могущества хватит, а там… неважно. Важен Чанель. — Как ты себя чувствуешь? — памятуя о главной причине их вместе быть невозможности, спрашивает участливо мужчина, по спине его хрупкой поглаживая. — О себе думай лучше, в Омуте любитель поплавать, — бубнит, нехотя отстраняясь Владыка, на ноги встает и к Древу, не оборачиваясь, идет. — Бэк? — растерянно вслед ему демон смотрит. — Тебе приглашение нужно особенное? — бросает Бэкхён, иронично бровь вздергивая. — Ты с ума сошел? — неверяще подскакивает за ним Чанель. — Очевидно, что еще с нашей первой встречи, — обреченное шепчет Бён, беря за руку подошедшего Пака. — Если так будет всегда, я хоть каждый день в Омут нырять буду, — впервые со становления Бэкхёна Владыкой смеется демон счастливо. Происходящее сном ему видится, никак не реальностью. Невозможно все то, что на мысли наталкивает странные о влиянии источника темного на его разум, а иначе почему? Чанель о том думать не хочет. За каждую секунду драгоценную хватается, как утопающий за соломинку, и ароматом кровавым своей Розы всеми рецепторами наслаждается. — Я сам тебя туда засуну, дурак, если не перестанешь нести околесицу, — фыркает Бэкхён, как во времена старые добрые. — Абсолютный, — улыбается довольно мужчина перед тем как окончательно Ад покинуть.       Подлунный мир с ног буквально отвыкшего от него Чанеля сбивает. Воздухом свежим, небом лазурно-солнечным потерянного, но возвращенного ему сейчас человека встречает. Позади Древо багряное камнями рубиновыми в лучах первозданного светила сверкает. Не манит как раньше, наоборот, с ним как будто прощается, чему радоваться бы, а у демона отчего-то неспокойно становится на душе, обратить бы на что внимание, но он, полностью эйфорией волшебного момента захваченный, не обращает. Взглядом вместо этого по поляне и лесу, перед ним раскинувшемуся, блуждает, за что зацепиться не зная. Скучал. Щурится от солнца и на так и не выпустившего его руку Бэкхёна глаза скашивает. Тот, приподняв уголки губ в печальной улыбке, не на красоту окружающую смотрит, а на него. Говорит о чем-то ему немо, чужой довольствуясь радостью.       «Мир демонов не для Чанеля и никогда не будет», — с горечью думает, — «За что ты так его наказала, судьба?» — ее проклинает, не помышляя в уравнение подставить себя.       Чанель не для него тоже, Владыке Духи в пару Чонгука избрали, обоих не спросив мнения. Пятнай своей тьмой его, а не дитя лучистого диска. Владыка, того не желая, запятнал и Чона, но принять его так и не смог. На счастье ли или на погибель двойную. Очевидно, второе. Не в эту минуту, так в год грядущий. Пустое. Бэкхён решает днем сегодняшним и пока не минувшим пожить. Расцвести, чтобы потом следом увянуть. Уже окончательно. Уже навсегда. — Хочешь город свой родной повидать? — спрашивает он спутника. — Хочу, — без слов лишних. — Тогда следует приодеться, — улыбается Бён, пасом руки и себя, и Пака облачая в сухую одежду.       Чанелю достается простая белая рубашка, темные штаны и ботинки — аналогичный наряд из прошлого человеческого, первого их на поляне свидания и первого в густой траве поцелуя. Бэкхён же привычному шелку не изменяет. В красной из него блузе и черных свободных шароварах оказывается, украшения вместе с обувью отвергает. — Ты помнишь, — напротив Владыки становится Чанель, горячим дыханием его чуть нахмуренный лоб обдавая, — Но если ты хотел этими нарядами затеряться в толпе, то с тобой этого сделать никак не получится, — целует, — Ты на том рынке мне сразу в глаза бросился. Шел как король, земли почти не касаясь, с тем на контрасте сравни маленькому ребенку прилавки с интересом разглядывал. — Да что ты, — отпихивают от себя демона возмущенно, мгновенно в воспоминания уносясь.       Человеческий рынок, самый обычный с людей толпами, но не для Бэкхёна, что впервые в Мир Подлунный попал, тайком умыкнув у отца заветное межпространственное колечко. Ступает ногами босыми по каменной брусчатке, впитывая глазами карминовыми доселе невиданное. Наслаждается прогулкой и внимательно окружающее его изучает, такие разные в эмоциях лица читая, и диву дается, как жизнью они искрятся, от нее, как то он сам делает, не бегут. В Аду другое все совершенно, там время словно застыло. Стазисом накрыло Преисподнюю, ни назад, ни вперед не движется более. В днях, годах, веках не жить — существовать вынуждает. Купаться в интригах сородичей и отца неприятие. Рамках, законах, навязанном долге. Престола наследник Бэкхён, на деле — замена. Путь отхода Джонхёна, если оступится тот. Ребенок зачатый не по любви, а из необходимости. Не под солнцем рожденный, а под черной луной и кровавыми звездами, света обреченный не видеть, однако к нему все равно тянущийся. Не быть ему здесь, будь по-иному. Не гореть приключений желанием, а во дворце прозябать сумеречном. Изредка с другом лучшим, что не из Ада — прямиком с небес ниспослан ему, за беседой вечера проводить. Он же его и подбил на подобную авантюру, упрашивая что-нибудь из Мира Подлунного принести. Вещицу какую или получить лучше рассказ о его приключениях, о его ощущениях, поведать взамен о своих. Не мог Кибому Бэкхён отказать, на его судьбу сетуя. Хоть какую-то ему радость подарить захотелось, приглушить боль заточения, насилия постоянного от Владыки. Не заслужил всего того его добрый, на глазах увядающий, но все равно не сдающийся ангел. Силой Кима Бён восхищается, таким же желает быть и помочь ему обещается.       Подходит, между тем, к одному из торговцев, венки разглядывая цветочные. Из роз состоящий ему один приглянулся, но купить, как и заговорить с человеком, он не решается. Просто смотрит недолго и дальше идет. В проулок заворачивает узкий и на трех пареньков натыкается с намерениями на лицах не благостными. — Побрякушки снимай и без насилия разойдемся, — самый высокий из них щербатый мальчишка бросает, жадным взглядом одаривая кольца драгоценные на чужих длинных пальцах. — Так уж и без насилия? Ты посмотри какой ангелочек. Я бы с ним позабавился, — вторым брюнет говорит. — Действительно, хороша куколка. Откуда ты такой взялся здесь? И почему босой? Из дома никак богатого убежал? Не знают своего счастья и бегут идиоты. Приключений захотелось? Так мы их тебе с удовольствием предоставим, — третьим огненно-рыжий вставляет.       Бэкхён с недоумением их выслушивает, не понимая о чем они толкуют. Убежал-то он убежал, но идиотом уж никак не является. Что эти смертные себе позволяют? Хочет уже магию применить, как вдруг его собой загораживает еще один человек. Статный, высокий, небогато одетый, приятной наружности. Демона за его плечами широкими и не видно. — Пошли вон, пока не огребли от меня, — от него грозовое предупреждение. — О, Чанель, защитник всех убогих и сивых, — неприязненно констатирует щербатый, однако, не желая с ним связываться, послушно отступает назад. Силен Пак — проходили. Не одну и не две от него затрещины получали, как словесные, так и телесные. Чанель за слова свои отвечает, никогда на действие не поскупится. — Не вижу ваших сверкающих пяток, — угрожающе он произносит, опасно на парней надвигаясь. — Допрыгаешься когда-нибудь, — с ненавистью ему рыжий кидает и торопится ретироваться за товарищами.       Бэкхёну с развернувшейся картины непреодолимо хочется рассмеяться, что он и делает, впрочем, колокольчиковыми переливами услаждая смешно топорщащиеся в разные стороны уши Чанеля. — Не такой я реакции ожидал, — резюмирует Пак, к нему поворачиваясь, — Не испугался разве? — Это вам всем следовало бы бояться, — отсмеявшись, Бён отвечает.       Парень с сомнением на него смотрит. Хрупкий и маленький совсем юноша перед ним. С личиком нежным, женственным даже каким-то. Каштановыми завитушками волос и точенными, по-аристократически бледными чертами, но вот глаза… Алее не встретишь, как и в принципе подобных никогда не увидишь. Что это? Какая-то магия? Уж никак колдун он какой? Чанель определения столь неприглядного ему давать не решается, вместо этого в омут багряный затягивается всем существом и выныривать из него абсолютно не хочет. Еще на ярмарке приглянулся ему незнакомец прелестный. Наблюдал за ним со стороны и не мог за ним не последовать, беду предчувствуя скорую. Не гоже таким, как он, по переулкам темным одному шастать. Ограбят, изобьют или того хуже — изнасилуют. — Кого? Тебя, ангелок, что ли? — усмехается Чанель. — Я не ангелок, — буркает обиженно юноша, — Я демон! — Ну да, а я тогда Владыка, — иронизирует Пак. — Нет, им ты точно быть не можешь, ведь Владыкой зовется мой отец, — руки на груди складывают недовольно. — Смешной ты. — Уши твои смешные, а не я! — Ауч, а вот это очень некрасиво с твоей стороны было.       Бэкхён фыркает: — Не веришь? — Не-а. — Ладно, сам напросился, — облик истинный частично принимает Бён, рога кверху загнутые демонстрируя. — Духи! — глаза ирисовые выпучивает Чанель, но отскочить от демонического отродья отчего-то не помышляет. Наоборот, к нему ладонями заинтригованно тянется, а вернее к объявившимся конечностям лишним. — Эй! Куда лезешь, человечишка глупый, — шлепает его по рукам Бэкхён. — Потрогать хотел. Необычно так, но тебе идет, — улыбается Пак, словно не с демоном разговаривает, а с давним другом, — А как тебя зовут и что ты на земле делаешь? — Ты что, совсем меня не боишься? — растерянно спрашивает юноша. — Нет, а должен? — Ну как бы… — внешность человеческую возвращает поведением странным обескураженный Бён, сказать что не зная, — У тебя с головой все в порядке? — Лучше не бывает, — лыбиться продолжают довольно, — Так как тебя зовут, Ангел? — Да не ангел я! — вспыхивает юноша, — Ты вообще думаешь, когда сыну Владыки Ада говоришь такое? Я демон, — по слогам произносит, — Бён Бэкхён! — А я Пак Чанель, немного художник, но больше садовник, — пожимает парень непринужденно плечами, — Пойдем ко мне? Я видел тебе на рынке венок приглянулся, но я тебе лучше сплету! У меня очень красивый сад — моя гордость! Тебе понравится! — за руку ошарашенного Бэкхёна хватает и за собой его как на прицепе утаскивает, на бег срываясь почти. — Ты безумец! — смеется Бён, бессильный сопротивляться чужой настырности. — Не без этого, Ангел, но уж больно ты мне понравился, а то, что мне нравится, я так просто не отпускаю! — Моя колючая Роза, — снова вплотную подходит Чанель к нему. Вырваться не позволяет и не в лоб — в манящие, чувственные губы целует. Не нежно — со всем накопившимся за долгие лета голодом. Пожирает буквально Бэкхёна, податливостью его упиваясь, и никак ответной не надышится страстью, ее нарекая главенствующей. Обнимает за тонкую талию крепко, без слов говоря, что не отпустит отныне. Себе подчиняет, чему не противятся, послушно в горячих руках опадают, не поражение, а награду долгожданную принимая, не заслужил которой Владыка, но заслужил Бэкхён. Такой, какой есть, без титулов, долга, опостылевшей ему маски всесильного. С Чанелем он не демон и не коронованный терновниковым обручем Повелитель. С ним он — самый красивый в мире цветок.       Задыхается Бён, от его беспощадно смятых уст не оторвется никак. Переплетшись языками, не за главенство соперничают, а силу чувств обнажают перед друг другом. Что те не угасли доказывают, что ни времени, ни судьбе не подвластны остались, показывая. Не побеждает в итоге никто — равны. Даже сердца израненные, ядовитыми стрелами изрешеченные, в унисон колотятся по-сумасшедшему. Тянутся они навстречу, все пережитое позади поджигая, чтобы сгорело дотла, мешать им не вздумало. Рубят костлявые конечности прошлому, не разрешая ему за их любовь уцепиться — ей досталось и без того. — Может, ну его, этот город? — предлагает Чанель, обхватив ладонями лицо Бэкхёна. — Ты так туда рвался, а что же теперь? — сбивчиво Бён произносит, заглядывая в глаза потемневшие, пеленой желания подернутые. — Ты так и не понял, Бэкки? — усмехается иронично мужчина, — Я только к тебе одному рвусь, никуда больше. Мне любое место без тебя ненавистно. — Взаимно, Ёлли, взаимно, — первым на него с очередным поцелуем Бэкхён набрасывается.       Пак, подхватив его на руки, спиной в густую траву опускается. Сдирает блузу ненужную с нечеловеческой силой, с помощью когтей легко расправляется с бельем и штанами, сверху на нем восседающего Бэкхёна обнаженным полностью оставляя. Бэкхён ему налюбоваться на себя не дает, не задумываясь, его одежду на клочки рвет, по паху вздыбившемуся ягодицами проезжается, вынуждает его стоном давиться. Затем облик истинный принимает, распахивая за спиной перистые алые крылья, выпуская на волю витиеватые, искрящиеся магией рога и тонкий хвост, обвивает им бедро Чанеля. — Не узнаю тебя, — завороженно Чанель улыбается, по чужой груди неконтролируемо ладонями шаря. По соскам щекотно проходится, вздрогнуть юношу заставляя. — Что-то не устраивает? — наклоняется к нему демон, за нижнюю губу игриво кусая. — Глупая Роза, — ответно прикусывают алую половинку клыками, не удерживая облик демонический в человеческом. — А ты самый любимый для меня человек, — переиначивает Бэкхён когда-то сказанную ими на этой самой поляне фразу.

— Глупый человек.

— А ты самая прекрасная Роза.

— Не верю, — продолжает его губы, шею, ключицы Чанель терзать. С чужим хвостом своим, более массивным, переплетается, чувствуя, как по горлу Бэкхёна прокатывается громкий стон. — А ты проверь, — подставляясь под прикосновения мужчины, заводит назад руку Бён, чтобы ей его крепкий член обхватить. — Подожди, я же тебя… — беспомощный рык, — не подготовил… — когда Бэкхён на него сразу же до конца опускается. — Н-не подожду. И без т-того… — от острой боли, пронзившей нутро, Бён задыхается, — ждал с-слишком долго. — Меня не дольше, — приняв вертикальное положение, аккуратно придерживает его за талию одной рукой Чанель, нежно обводя его скулу большим пальцем. Не разрешает ни себе, ни ему двигаться, тем дает передышку, чтобы он попривык, чтобы кричал от чистого наслаждения, а не от неприятного ощущения.       Бэкхён слушается, лаской его успокаивается. Вглядывается в лицо Чанеля, такого к нему бесконечно доброго, несмотря ни на что, его не винящего, любовью к недостойному переполненного, и понимает, что не выдержит больше, что не может на него смотреть, а иначе его не отпустит. Потому что невыносимо больно, потому как сердце из груди своей сейчас вырывает, подставляя нож к собственному горлу второй. — Поцелуй меня, — умоляет, в изогнутые рога демона судорожно вцепляясь. — Что с тобой, Роза? — Чанель его странным поведением покорежен, не понимая отчего рубиновые глаза полны слез, отчего они с ним как будто прощаются. — Испугался за тебя просто, а еще соскучился, — натянуло улыбается Бён и, чтобы не раскрылся обман, сам же свою просьбу и выполняет.       Чанель, подавшись навстречу его то ли от крови, то ли от слез соленым устам, мгновенно обо всем забывает, подкидывая в желании продолжения бедра. Бэкхён сильнее к нему прижимается и, не отпуская его рогов, восьмерки на его члене начинает выписывать. Мучительно медленно, чувственно, распаляя. Как любили всегда и в разлуке о чем грезили. У них страсть на первом месте никогда не стояла, вместо нее они нежность в абсолют возводили. Два демона с душами трепетными, что ангел любой позавидует. — Люблю тебя, слышишь? Люблю, — вместе с дыханием в губы Бэкхёна Чанель передает, оглаживая его крылья и спину, выцеловывая линию челюсти, шею, пульсирующую на ней жилку, которая вот-вот багряную в демоническом образе кожу пробьет. — Я знаю, Ёлли... Знаю... — плачет беззвучно Бэкхён, подставляя беззащитное горло под ласки мужчины, и, не переставая на нем покачиваться, запрокидывает назад голову.       На хвостах загораются огоньки, приятными, колкими импульсами отдаваясь в телах хозяев, позади них танцуют, переплетаются, дополнительной чувственности добавляя моменту. Бэкхён, приподнявшись над Чанелем, выпускает из своего нутра его сочащийся смазкой член, затем обратно резко насаживается, отчего по поляне стон обоюдный разносится. Бён себя не щадит, безумную скачку на Паке устраивает, больше не имея сил всю эту нежность вынести. Страстью ее заменяет, чтобы она уничтожила последние мысли связные. В них одно «не отпущу и люблю» назойливо наравне с сердцем постукивает. Оному не место там, оное всю его решимость на нет сводит.       Чанель, поменявшись местами с Бэкхёном, главенство перенимает. На траву его спиной опускает, видением под собой неземным наслаждаясь. В сознании крыльев полотно алое, их владельца в обличие нечеловеческом запечатлевает. Свои кожисто-черные раскрывает, нутро не мужчины — все того же из прошлого юноши вновь собой заполняет. Бэкхён, не согласный обходиться без полного тел слияния, к нему руки протягивает, на деле — глаз ирисовых избегает, не позволяя ни себе, ни ему в лицо напротив смотреть. Закинув ноги на его от пота лоснящуюся талию, на себя упасть заставляет и сосредотачивается на глубоких ощущениях внизу. Его собственный, между ними сейчас зажатый член разрядки требует, побуждая ответными толчками партнера ускорить. От губительной смеси переполняющих его чувств Бэкхёна буквально на части растаскивает. В ней экстазу противостоит отчаяние, нежности — страсть, любви — боль. Доставшиеся ему от отца силы с тем одновременно уходят, запретная для Владыки близость выкачивает их из него вместе с жизнью, с которой он не боится расстаться. Бэкхёну страшно иное. То, к чему вплотную уже подошел, то, что его уничтожит.       Толчок за толчком, смятые губы Бэкхёна, кровавые на спине Чанеля полосы, недолгий на пике удовольствия расцвет окропленной своим и чужим семенем Розы, что следом, стоило ее человеку в растрескавшиеся грани ее рубиновых глаз заглянуть, мгновенно увяла. — Роза? Да что такое сегодня с тобой? — в плен своих ладоней искаженное слезами лицо демона Чанель забирает, — Скажи, не молчи, умоляю. Лучше ненавидеть меня, не выпускай больше из Ада, но не смотри так. Почему ты, черт возьми, плачешь? Почему весь дрожишь? — Прости меня, — всхлипывает Владыка, — За все прости. — За что ты извиняешься? Мы оба знаем, что ты не мог поступить иначе, как бы я то ни отрицал, — пересаживает его к себе на колени мужчина, в своих объятиях как маленького ребенка покачивая. — Мог. Я мог отпустить тебя раньше, мог не забирать с собой в Ад, — уткнувшись лбом в его плечо, содрогается в тихих рыданиях Бён, держась за смуглые предплечья, — Я не заслуживаю твой любви. — Ее и не заслуживают. Любят просто так, без повода, без причины, — говорит Пак, целуя в каштановую макушку, — И о чем ты вообще? Что за раньше? Куда ты собрался меня отпускать?       Бэкхён молчит, сильнее руки Чанеля сжимает, тем худшие из его предположений подтверждает. Его истинный облик вместе с тем истончается, рога, крылья, хвост исчезают, кожа из красной становится мертвенно-бледной, тело, расчерчиваясь нездоровой паутинкой вен, леденеет, взгляд тускнеет. — Бэкхён? Только не говори мне, что ты так решил попрощаться? — напряженно спрашивает Чанель, — Бэкхён? Ты не можешь так поступить с нами! — за обнаженные плечи Владыку точно безвольную куклу трясет. Таковой Бён себя и ощущает. Все заслужено. — Ты ничего не будешь помнить, начнешь новую жизнь. На этот раз счастливую, — бесцветным голосом отвечает. — Роза, неужели ты не понимаешь, что она мне без тебя не нужна? — в его лоб своим Чанель утыкается. — Как и мне без тебя, но… — прервавшись, проникает Бэкхён в свою грудь когтями, ими целенаправленно пробирается к бьющемуся на последнем издыхании сердцу, не чувствуя боли, которой следовало бы от дыры в теле быть. Что Владыке телесная, когда внутри она в сто крат сильней? — Ч-что ты делаешь? — с ужасом на происходящее смотрит Пак, безуспешно пытаясь Бёна остановить, — Зачем? — Это доказательство моей к тебе безграничной и гарант твоей неприкосновенности, — оторвав, вопреки борьбе с мужчиной, от своего сердца маленький кусочек, поясняет Бэкхён, вкладывая его в чужую руку, — Я люблю тебя и навсегда, пускай и так, с тобой рядом останусь, — шепчет, с заметным усилием закрывая его ладонь, в которой через секунду вместо окровавленной плоти уже лежит красиво переливающийся в лучах закатного солнца рубиновый камень. — Не делай этого, — крепко свою Розу обняв, человек умоляет, ощущая, как его накрывает едва ли преодолимой сонливостью, — Прошу. — Будь счастлив, Ёлли. За нас двоих, — последнее что в неумолимо угасающий разум Чанеля проскальзывает. Без сновидений он засыпает, чтобы жизнь с чистого листа после начать, а Бэкхён...

Бэкхёну начинать не с чего.