реверберация

Жаркий летний воздух обжигает легкие, Донхек держит свой диплом с отличием, и тревога начинает покалывать кончики пальцев. Он по-настоящему счастлив, глупо и беззаботно, хочется улыбаться и смеяться. На фотографиях он выглядит самым счастливым человеком на свете, со светящимся от пота лбом и в обнимку с одногруппниками. Глубоко в душе одна мысль никак не давала покоя: пора возвращаться домой. Все эти четыре года будто были только лишь ради того, чтобы оттянуть этот момент. Сосед по комнате крепко обнял на прощание и сказал, что дома наконец-то можно будет отдохнуть. Донхек прекрасно знал, что отдохнуть не получится, и он готов еще хоть десять лет учиться где-нибудь, только бы не возвращаться домой. Собственно, примерно такие у него и были планы. Закончить университет, найти работу, больше никогда не возвращаться: profit. Подработка была сносная и не очень пыльная: по выходным вместо сна писал посты в инстаграмы разных кофеен и цветочных магазинов. Однажды позвонила мать, сказав, что человек с высшим образованием не должен унижаться. Настроение закатилось за плинтус и еще две недели не давало Донхеку спокойно жить. Вернуться домой все равно пришлось. Студенты, как спартанцы со щитами, возвращались домой с дипломами, Донхек понимает, что его битва только начинается и быть ему поверженному на щите. Квартира встречает его подозрительной тишиной, слышно только как бубнит телевизор. Чем меньше народу узрит возвращение блудного сына, тем лучше. — Я слышу, что ты там копошишься, Донхек, — голос матери звучит как раскат грома в безмолвии ночи. — Иди сюда. Она осматривает его с головы до ног, будто сканирует каждую молекулу на наличие изъяна. — Что-то ты поправился, да и волосы слишком отрасли. Где твой диплом? Вот он, его туз в рукаве, попытка оттянуть смертную казнь хотя бы на пару недель. Мать шелестит бумагой и внимательно изучает оценки. — Почему у тебя «хорошо» по уголовному праву? Донхек пожимает плечами, оправдываться нет смысла — с преподавателем они не ладили, а тот больно сильно хотел влепить свое «хорошо» в табель с одними «отлично». Отличился. — Ты не сможешь найти себе достойную работу с таким подходом. Все надо делать идеально, иначе так и останешься никем. — Да, мама. — Ладно, — диплом возвращается в руки Донхека. — Пойди отдохни немного. Есть. Угадать сколько свободных дней есть в распоряжении совершенно невозможно, поэтому Донхек решает не расслабляться и хотя бы день делать вид, что его ничего не тревожит. Перед запотевшим зеркалом ванной комнаты в голове всплывает, что он поправился. Донхек крутится вокруг своей оси, стараясь рассмотреть себя со всех сторон. Последний месяц удавалось нормально спать и есть чаще одного раза в день, кожа приобрела здоровый оттенок, синяки под глазами убавили яркость. Кончики волос почти касались плеч, а мокрая челка закрывала глаза: раньше стричься не хотелось, Донхеку казалось, что он хорошо выглядит. Теперь он видит себя в зеркале неприлично располневшим, с отросшими патлами и в мятой футболке. Ему стыдно идти в таком виде к Марку (к Марку, который видел его в гораздо худшем состоянии, и вообще друзей не по внешности выбирают). Стараясь затолкать мысли в самый дальний и самый темный ящик, Донхек подхватывает почти разряженный телефон со стиральной машины и надеется, что ему предложат энергетик (желательно с водкой), потому что глаза предательски слипаются. Глаза Марка смешно округляются, когда Донхек плюхается на пассажирское сидение. — Ну и загоняли тебя там в твоем университете. А потом обнимает так крепко, что у Донхека хрустят все позвонки. Марк спрашивает про учебу, Донхек отмахивается: ничего нового с их последнего разговора пару месяцев назад. Поток новостей обрушивается как холодный водопад: новая обсессия Джемина в области вулканологии, история о том, как Ченле начал верить в инопланетян, как ограбили кофейню в смену Ренджуна. Донхек расслабляется и слушает болтовню Марка. К воде они идут пешком, морской воздух наполняет легкие, напоминая о детстве и вечно разбитых коленках. Спускаясь по крутой тропинке, Донхек замечает большой цветастый плед, небрежно кинутый на песок, и слышит звонкий смех. Джемин хватает Донхека на руки и кружится с ним как с принцессой на балу, следы от мокрых рук и волос Ченле остаются на одежде, Ренджун неловко улыбается и протягивает руку. Ближе к донышку бутылки пива Донхек понимает, что про Ренджуна почти ничего не помнит. Они познакомились уже после окончания школы, летом бродили все вместе по дождливому городу, и, прежде чем Ренджун полностью втянулся в компанию, Донхек уехал учиться в столицу. Он старается совместить образ в своей памяти с тем, что видит перед собой: получается плохо. Один на один они не общались четыре года, в общем чате порой комментировали шутки друг друга. Ренджун заправляет прядь отросшей челки за ухо, и внезапно становится очень спокойно. Раз он задержался, то переживать смысла нет — с плохим человеком общаться бы не стали. Соленая вода обнимает, будто она тоже скучала, ласково шумит и остужает разгоряченное тело. Марк брызгается водой, а потом с потоком ругани выпрыгивает из воды, вспоминая, что не снял линзы. Джемин с Ченле копаются в песке, что-то собирая для исследования в лаборатории. Ренджун лежит на воде с закрытыми глазами, раскинув руки и ноги. Донхек подплывает ближе. — Ты хорошо плаваешь? — Я тебя плохо слышу, — Ренджун не открывает глаз и не меняет позу, но дружелюбно улыбается. — Говорю, ты любишь плавать?! — кричит Донхек. — Очень. Ренджун уходит под воду, чтобы убрать волосы, налипшие на лоб, и возвращается на поверхность. — А ты? — Я тоже. — Если у тебя будет время, можем приезжать сюда и плавать, остальные не очень любят плескаться. Особенно Джемин. — Да, конечно, — Донхек смеется. — я скучал по морю. Следующие несколько дней проходят в круговороте новой информации и старых привычек. Донхек даже начинает верить, что мать даст ему месяц, чтобы прийти в себя. Надежда рикошетит в него на пятый день, когда мать снова отчитывает его за общение с Марком. Без высшего образования, без полезных связей, без целей в жизни — то, чем Донхек так мечтает быть. Припоминают и отца, который такая же ленивая сволочь, как и сын. Абсолютно никакого значения не имеет, что Марк занимается любимым делом (родители не задушили), а отца Донхек последний раз видел лет шесть назад. От потока оскорблений все внутри сжимается и опасно дребезжит. Потеющие ладони заставляют чувствовать себя нашкодившим школьником. Не нужно быть предсказателем, чтобы увидеть завершение этого разговора. Приговор вынесен быстро и безжалостно: неблагодарный, бездарный, бесполезный. Щека пылает алым, кожа кажется неестественно натянутой на месте удара. Донхек умывается холодной водой и пытается расслабить горло. Не будет он в таком возрасте плакать из-за чужих амбиций, он взрослый, самостоятельный, смелый. Рука инстинктивно тянется к ножницам и быстро кромсает волосы: бесплатная терапия.

***

Джемин сочувственно качает головой, смешивая краску с проявителем. — Ты ведь прекрасно знаешь, что можно было сходить к Йерим. Она была бы рада тебя видеть, точно сделала бы хорошую скидку. Но мы почему-то занимаемся вот этим... — он многозначительно потряхивает одноразовой тарелкой, рискованно наклоняя ее на один бок. — Знаю. Она бы и краску получше подобрала. — Вопрос был риторическим. Надо было изначально не брать в руки ножницы. Если бы ты пришел к ней в таком виде, то тебе пришлось бы рассказать все: от момента рождения до позавчерашнего срыва. Поэтому сейчас мы тут, а твой хороший друг Джемин не задает лишних вопросов. Донхек обреченно вздыхает. Джемин действительно лучший, когда дело касается исправления чужих ошибок и латания ран. Без вопросов, без упреков, просто делает то, что нужно делать. Если бы Марк увидел его очередную парикмахерскую импровизацию, то обоюдным молчанием отделаться точно не удалось. Именно он красил короткие волосы, торчащие в разные стороны на макушке, в ярко-красный, пока Донхек плакал с пакетом замороженных овощей в руках. Последняя встреча с отцом прошла не очень удачно. Вспоминать об этом неприятно, но, когда из зеркала на него смотрит повзрослевший на шесть лет Донхек, с темно-красными волосами и неприлично короткой челкой, хочется смеяться. Как долго он блуждает в темном лесу своего прошлого и попыток справиться со стрессом. Он мог бы выглядеть круто, как Стив Харрингтон, но подозрительно напоминает Уилла Байерса. Донхек не будет против, если его утащит хтоническая тварь в другое измерение. В его реальности под грифом «очень странные дела» находились исключительно отношения с родителями. — Знаешь, могло быть и хуже. — Джемин осматривает свое творение с отеческой гордостью. — Это ужасно, но спасибо. — Никому не говори, что это я сделал. Либо вводи каждого в контекст и показывай фото «до». Донхек смеется, обещает хранить молчание и купить Джемину кофе с сэндвичем. Бесплатная терапия имеет свои побочные эффекты: недолговременность, потенциальный вред здоровью, моральный ущерб и ухудшение отвратительных отношений. Поиск работы затянулся, мать была уверена, что это из-за смехотворной прически и неподобающей одежды, из-за желания Донхека продолжать паясничать и раздражать. Она магическим образом лавировала в своем мире, где без опыта работы и рекомендаций можно найти хорошее место. Особенно в таком небольшом городе. На четвертом собеседовании Донхек был готов сдаться, прекрасно понимая, что ведущие должности ему никто не вынесет на блюдечке с голубой каемочкой. Надев свой костюм с выпускного вечера (брюки постоянно съезжали с бедер), Донхек с блеском провалил свое пятое собеседование и весь вечер сидел за барной стойкой, наблюдая как Ренджун делает кофе. — Почему ты не хочешь начать с более достижимых вариантов? Попробовать что-нибудь новое? У тебя полно времени, зачем сразу затягивать рутинную петлю на шее? — Не парься, просто я странный. Может быть, ты еще на заметил, но я не вписываюсь. И не хочу вписываться. Ты когда-нибудь видел меня без этого дурацкого пиджака? — Господи, — Ренджун закатывает глаза, но улыбку не скрывает, и ставит перед Донхеком айриш. — за счет заведения. Взбитые сливки украшены шоколадными сердечками. В шестой раз Донхек соглашается на работу, которую предлагают: отвечать на звонки, рассказывать клиентам об услугах фирмы, закидывать налоговую письмами. В тот же день он знакомится с начальницей, она крепко пожимает протянутую руку и показывает рабочее место. Судя по скорости устройства Донхека, желающих занять должность было немного. Он уже видит недовольное лицо матери и слышит упреки о низкой зарплате. В глубине души, это приносит ему удовольствие, будто он злорадствует, а не просто пытается выжить. Радости хватает ненадолго (на пару часов, если уж говорить честно). Постоянные унижения изматывают, Донхек чувствует себя виноватым перед младшим братом, которому нужны деньги на учебу в университете. Каждый день начинается со вкусного завтрака, как ловушка, в которую приходится попадаться раз за разом. Бесконечные речи о долге, обязанностях, о том сколько сил Донхек забрал у родителей, напоминания о его нахальности и неуважении, о неспособности быть благодарным и щедрым. В один из таких дней Донхек сообщает матери, что он вообще-то не просил, чтобы его воспроизводили на свет и тратили на него последние силы. Ехать с разбитой губой в душном автобусе как-то особенно противно. Кольцо с камнями на правой руке некстати крутанулось вокруг своей оси. Когда Донхек появляется в дверном проеме с прилипшей к спине рубашкой и взъерошенными волосами, Сохен удивленно на него смотрит. Через несколько минут она приносит из аптечки мазь с анальгетиком, с серьезным видом предупреждая, что главное — не глотать. Последнее в чем Донхек сейчас нуждается — проецировать свои мамми ишьюс на начальницу. Сердце окончательно тает, когда Сохен приносит ему чашку кофе и отпускает с работы на полчаса раньше. Соленая вода кусается. Донхек чувствует, как затянувшая ранка снова болезненно расходится. Он ныряет как можно глубже и голову приятно сдавливает, шум воды заполняет уши. Донхеку хотелось быть ундиной, дышать под водой, красиво петь и смотреть на заблудших в морских волнах сквозь капли на соленых ресницах. Утаскивать их на дно, шепотом разливая елей в трепещущих от страха сердцах: все будет хорошо. Удивить, обольстить, усыпить, резко окунуть в печальную реальность. Донхеку хотелось быть непредсказуемым. На берегу Ченле протягивает ему полотенце и утыкается обратно в экран телефона. Джемин и Ренджун что-то обсуждают, покачиваясь на надувном матрасе, судя по жестикуляции речь о тектонике плит. — Ты опять не спишь по ночам? Способность Ченле сканировать все вокруг, не отрывая взгляда от экрана, по истине пугала. — Завал на работе. — И в голове? Донхек нехотя соглашается. — Пустяки. Небольшая бессонница, пройдет как разберусь с делами по работе. — Ну, конечно. — Ченле недовольно фыркает. — Я помню, как ты не спал дней пять, потом у тебя начался бред, и ты отключился посреди урока. Почти соскользнув в очередную яму из неприятных воспоминаний, Донхек дергается от легкого удара в грудь. — Предупреждаю, что не собираюсь сидеть в тюрьме или винить себя на твоих похоронах, поэтому, пожалуйста, подойди к этому ответственно. В следующий раз хочу увидеть тебя выспавшимся. Донхек сжимает упаковку снотворного, сознание почти что мурчит, предвкушая глубокий сон без сновидений. — И еще... — Ченле переводит на Донхека серьезный взгляд. — Я не Джемин, поэтому вовлеченность Марка в процесс — это лишь вопрос времени и твоего состояния. — Пожалуйста, давай не будем об этом. — Ты прекрасно понимаешь, что он бы уже сто раз поднял эту тему, если бы не был занят. К тому же, если он будет спрашивать про тебя, я не смогу долго врать. Донхек мрачнеет, ощущая неизбежность бури. Ему повезло, что у Марка горели все дедлайны разом, а новая работа помогала выпутаться из разговоров по душам. Прости, мне пора бежать, при встрече поговорим? Встреча оттягивалась третью неделю подряд и становилось все труднее не замечать слона в комнате. Донхек не знал, чего боялся больше. Что Марк снова будет его жалеть? Что ему снова придется это видеть? Что двадцатитрехлетний Марк точно не будет сдерживаться, выскажет его матери все и даже больше? А Донхек будет стоять у двери тихо, как тень, и чувствовать себя отвратительно жалким, пока лучший друг отчитывает его мать. Для семнадцатилетнего Марка последней каплей стала звонкая затрещина, которую Донхек схлопотал за то, что все еще какого-то черта общается с этим пидором. Донхек не злился, хотя ему знатно влетело в тот день. Будь он на месте Марка, он бы тоже поцеловал того парня из баскетбольной команды прямо напротив своего дома. У всех на виду. В конце концов, те смоляные глаза бередили ни одного сердце в округе. Донхек никогда не видел друга таким, злым до побелевших костяшек и алых щек, пугающе рациональным, отважным. Почему он общался с Донхеком? Он мог выбрать в друзья кого угодно. Марк пытается доказать матери, что она не имеет права его оскорблять, а заодно пора бы ей наконец вынуть голову из задницы и перестать издеваться над сыном. Ничего кроме «проваливай» она в тот день не сказала. Донхек мучился из-за вины перед Марком, братом и от собственной ничтожности. Объяснить отношения с родителями было... сложно. Оглядываясь назад, он понимал, что был своеобразной грушей для битья. Нежеланным ребенком, в котором каждый видел то, что так бесило в партнере. Мать всегда говорила, что Донхек пошел в отцовскую породу. Отец упрекал в том, что настоящий мужчина не может быть такой истеричкой. У Донхека голова шла кругом, предугадать реакцию родителей было почти невозможно. Через кровь, пот и слезы он научился различать малейшие смены настроения, пытаясь сказать и сделать то, что от него ждут (получалось далеко не всегда). Порой казалось, что получить по затылку было лучше, чем утихомирить зверя. Он смотрел в потолок, распластавшись на полу, и даже если не били — было больно. Что-то внутри так отчаянно царапалось и выло, никак не хотело умирать. Донхек не понимал, кого он видит в зеркалах. Почему он такой разный со всеми своими знакомыми, друзьями, семьей? Почему он вообще никакой наедине с собой? Пустая оболочка, готовая копировать чужие желания и настроение. Донхек боялся, что никогда не сможет быть нормальным и жить как все (отец всегда говорил, что личность есть только у того, кто чего-то добился). Днем срываясь на крик, доказывая отцу, что он — личность, как и каждый человек на земле, ночью приходилось вновь и вновь вытирать выступающие слезы, потому что в свои собственные слова Донхек не верил ни на йоту. После развода родителей легче не стало, каких-то два жалких месяца мать общалась с ним как с себе равным. Потом с новой силой вернулись такие понятия как долг, обязанность, ответственность. Быстрее, выше, сильнее. Ты же не хочешь опозорить нашу семью? Почему до тебя все так медленно доходит? Я столько для тебя сделала, а ты смеешь мне перечить? Какие еще болезни ты придумаешь, чтобы поиздеваться надо мной? Кроме меня ты никому не нужен, как ты это не понимаешь? — Донхек, ты чего? Холодная ладонь Ренджуна резко вывела из транса. Только сейчас он заметил, что дыхание сбито и кончики пальцев неприятно колет. Взгляд метнулся с Джемина на Ченле и обратно на Ренджуна, загораживающего закатное рыжее солнце. Они ничего ему говорили, для Ренджуна Донхек по-прежнему нормальный. — Ничего, — улыбка выходит слишком натянутой. — Просто немного устал на работе. Ренджун поджимает губы и ободряюще сжимает пальцы на плече.

***

Август треснул пополам и оставшиеся дни лета можно было пересчитать по пальцам. Жара не думала спадать, воздух только сильнее раскалялся с каждым днем, горячий ветер поднимал столбы пыли и гонял сухую листву по городу. Почти всю первую зарплату пришлось отдать матери (налоги, кредиты, штрафы, Донхек даже не слушал). Скрывать доходы от матери было нелепо, но учитывая сложившиеся обстоятельства, Донхек был рад, что не бросил подрабатывать в интернете. Не раз закрадывались мысли о том, что онлифанс принес бы ему больше денег, чем рекламные посты про тортики и ноготочки. Если мать найдет в шкафу розовые гольфики, на них же Донхека и повесят. Перспектива звучала подозрительно заманчиво. Проблемы со сном все еще беспокоили, но не с такой завидной периодичностью, несколько раз в неделю удавалось выспаться. Марк спокойно себя вел и потому пугал. Шестым чувством Донхек улавливал перемены в его настроении, но объяснить их не мог. С Ренджуном было на удивление спокойно. Они часто приходили на пляж, доплывали до волнорезов и, болтая ногами в теплой воде, говорили обо всем и ни о чем одновременно. Донхек рассказывал, как на этом месте хотели сделать общественный пляж, но потом решили, что это слишком дорого — возня с отвесными скалами вокруг того не стоит. Ренджун рисовал на своем планшете волны и закаты, если не было заказов и незаконченных проектов. Научил Донхека отличать арабику от робусты, различать виды плавников косаток и плавать кролем. Взамен предложить Ренджуну было нечего — даже пел он лучше. Тем не менее, они продолжали проводить время вместе, Донхек чувствовал себя легко. Особенно когда Ренджун, растянувшись на песке, закрывал солнце ладонью и говорил, что рад его возвращению. Внутренности Донхека плясали странные танцы, когда Ренджун был рядом. Он пытался убедить себя, что это от одиночества, от того, что про его семью ничего неизвестно. Как только спадет пелена лжи, теплый взгляд Ренджуна наполнится тем же немым сожалением, которое он видит в глазах других. Донхек из кожи вон лезет, чтобы оттянуть момент. Звезды холодные и острые, Донхек готов пораниться, лишь бы искупаться в их свете. Беда приходит откуда (не) ждали. Марк сидит рядом с Донхеком на цветастом пледе и подозрительно сосредоточенно что-то выводит на песке. Небольшой дождик в стакане грозится превратиться в тайфун. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — наконец-то Марк поворачивается к Донхеку и, ох, этот взгляд. — Да нет? Мы переписывались пару дней назад. — Как спится? — Нормально... — Как работа? — Работается. Марк, в чем дело? — Донхеку не нравится, куда это идет. — Как мама? — Не начинай, пожалуйста. — Донхек, мы не прекращали. Почему ты все еще терпишь ее? Птичка напела, что ты отдаешь ей все свои деньги. Нужно сделать пометку не пить в компании Ченле и молчать по-партизански. — Ну, она моя мать. — Ну, хуевых родителей можно послать, — Марк разводит руками. — Слушай, мы уже пытались. Это сложно понять. — Так постарайся объяснить. Почему ты до сих пор позволяешь над собой издеваться? Почему ты не спишь ночами и даже не просишь помощи? Ты не можешь справиться с этим сам. — Не нужно ни с чем справляться, — усталость резко накатила как холодная волна. — это все неважно. Нет никаких проблем. Марк берет Донхека за плечи и разворачивает к себе, в его глазах решимость, обида и, о-черт-только-не-это, жалость. Предугадать исход этой беседы становится все сложнее, Донхек чувствует, как подавляемая месяцами злость начинает закипать под дрожащей крышкой. — Тебе двадцать два, Донхек. Она до сих пор тебя бьет. Это, по-твоему, не проблема? Собери вещи и уходи, ты можешь жить со мной. С Ренджуном или с Ченле, да даже с Джемином, если он подвинет свою задницу. Я просто не понимаю почему ты это делаешь с собой. — Марк, не у всех есть золотые родители, которые поощряют своих детей с самого рождения. Это был подлый выпад с ножом под ребра. Не стоило этого говорить, семью не выбирают. Никто не виноват в том, что родители Марка самые понимающие люди, которых Донхек когда-либо встречал. Раздражение вытеснило остатки рассудка, не обязательно напоминать о том, как все отвратительно. — Тебе просто нравится это все. Комфортно жить вот так, унижаясь. Тебе по кайфу, а мы пытаемся лопнуть твой мыльный пузырь. Просто скажи, что тебя все устраивает, и мы от тебя отстанем. Все переживают, а оказывается повода нет? Может, тебе нравится смотреть, как мы строим из себя дураков? — Марк, хватит. — Нет, не хватит. Ты постоянно находишь какие-то оправдания, ходишь вокруг да около. Сделай уже что-нибудь, хоть раз в жизни, не будь таким. Таким жалким. Таким глупым. Таким бесполезным. Донхек долго может продолжать этот синонимичный ряд, но вскипевшая кровь слишком громко бурлит в венах. Кулак встречается с глазом Марка. Это изначально самоубийство, переломать Донхека пополам не составит никакого труда. От удара в челюсть он теряет равновесие, успевая утащить Марка с собой в песок. Возню прерывает крик Ренджуна: — Что вы тут устроили?! Эй, хватит! На голову Донхеку летит влажное полотенце, мокрые пальцы пытаются просочиться между ними. Горячие руки Марка резко исчезают с ворота рубашки. — Разбирайся сам с этим дерьмом. Звездные осколки оказались острее, чем Донхек мог вообразить. Когда силуэт исчезает из виду, Ренджун убирает прохладную бутылку от лица напротив и задумчиво произносит: — Кажется, ты только что поругался с лучшим другом. Донхек думает, что Ренджуну тоже нужно от него держаться подальше, не успеть рассмотреть никчемность. — Пустяки, не бери в голову. — Как скажешь. Боль в скуле немного притупляется и тишину прерывает голос: — Искупаемся, пока солнце не село? Я тебя подвезу. Донхеку хочется быть отвратительно жадным, когда дело касается Ренджуна. Он найдет способ оттолкнуть его от себя, держаться на нужном расстоянии, но не сегодня. Сегодня уже достаточно больно. Ренджун заводит свой белый скутер и похлопывает по сидению позади себя. — Просто садись и не спрашивай, почему я не предлагаю тебе шлем. Донхек перекидывает ногу через высокое сидение и устраивается поудобнее. — Советую держаться за меня, а не за поручни. Когда набираешь скорость, довольно сильно тянет назад. В последний момент переложив ладони на бока Ренджуна, Донхек вцепляется крепко и сжимает его бедра коленями, чтобы не упасть. Кто бы мог подумать, что привычная осторожность куда-то испаряется на дороге. Донхек непроизвольно льнет ближе к Ренджуну: его длинная челка развивается на ветру, запах трав мешается с соленой кожей и солнцезащитным кремом. Хочется уткнуться в шею, спрятать лицо от всего мира, соприкасаясь с теплотой чужого тела. Донхек поднимает вспотевшие ладони выше по талии и поворачивает голову влево, чтобы отдышаться от окутавшего его дурмана. Тени быстро движутся на золоченом солнцем асфальте, непривычное спокойствие крадется по телу. Донхек все еще живой, прямо здесь и сейчас. Ренджун тормозит перед домом. Его черно-белые волосы спутались от морской воды и ветра, Донхек боялся представлять, что у него на голове, да и глубокий вырез гавайской рубашки перед глазами тормозил мыслительный процесс. — О чем ты думал, когда мы ехали? — неожиданно спрашивает Ренджун. — О том, чтобы не упасть. — Странно, я был уверен, что мы думает об одном и том же. — И о чем же мы думаем? — Донхек чувствует, как асфальт уходит у него из-под ног, будто волна слизнула песок с берега. — О том, что будем целоваться перед тем как попрощаться. Наверное, Ренджун действительно с далекой холодной звезды, иначе как он мог догадаться, что у Донхека все внутри трепетало от чуднóго предвкушения. Звездный далекий Ренджун заслуживает лучшего. Не Донхека, который со злорадством мечтает, чтобы именно сейчас из дома вышла мать и увидела его. В тысячу световых честнее и смелее. Не такого эгоиста, как Донхек, который держит лицо Ренджуна в горячих ладонях и целует его до беспамятства.

***

Походы на пляж с Ренджуном начинают походить на свидания. Донхек не понимает, почему парень так идеально вписывается в его объятия; будто он был рожден, чтобы держать Ренджуна в своих руках. Недосказанность между ними гложет: нужно рассказать про семью, про свое состояние, объяснить, что отношения выйдут прескверными. Донхек никогда не сможет дать Ренджуну то, чего он заслуживает. В университете он полностью выгорал на третьей неделе отношений, теряя сон от тревоги и прокручивания будущих диалогов в голове. По иронии судьбы, все связи обрывались по инициативе самого Донхека. Благо можно было сослаться на учебу, а не рассказывать про бредовые каракули, которые были в голове вместо мыслей. Как он разочарует Ренджуна? Сможет ли он смотреть на Донхека, после того как поймет какой он на самом деле? Что-то в этом душном лете и сухой коже на чужих руках заставляло Донхека чувствовать себя еще более спятившим, чем обычно. Неделю, ни больше ни меньше. Неделю Донхек будет делать вид, что все идеально, что он не ссорился с Марком, что его мать не напивалась третий раз за неделю, что Ренджуну ничего больше не нужно о нем знать. Донхек каждый вечер ненавидел себя с новой силой, когда прощался с Ренджуном, потому что предстояло сделать ему больно. Он пообещал себе, что не будет переступать черту и делать глупости. Но воздух в квартире Ренджуна такой влажный, запахи цветов кружат голову, и рука непроизвольно скользит по внешней стороне бедра под короткие шорты. Донхек чувствует, как ладони упираются ему в плечи, отталкивая. Шальными глазами он осматривает Ренджуна, пытается понять причину беспокойства на его лице. — Прости, я... — Нет, это ты прости. — Ренджун делает глубокий вдох. — Нам нужно поговорить. Ощущать как душа покидает тело легче, чем кажется. — Надо было рассказать раньше, но я боялся, что ты не захочешь отношений. Прости, что думал только о себе. — Не пугай меня, пожалуйста... Даже если ты серийный убийца, я никому никогда не расскажу. — Я асексуален, — Ренджун серьезно смотрит Донхеку в глаза, постепенно краснея. В итоге он не выдерживает, закрывает лицо руками и падает обратно на подушки. Донхек чувствует себя болваном, не очень понимая, что происходит. — Что? — Со мной не будет так, как с людьми, которым это, — Ренджун делает паузу. — интересно. Кроме того, заставлять тебя смотреть со мной фильмы ночами напролет это глупо, но я не смогу примириться с мыслью о том, что придется делить тебя с кем-то еще. — Прости, что распустил руки. Ренджун качает головой: твоей вины тут нет. — Я пойму если ты захочешь все прекратить рано или поздно. Ты мне нравишься, поэтому мы можем попробовать, но вряд ли тебе понравится. — Господи, Ренджун, не надо ничего пробовать, если тебе некомфортно. И в смысле захочу прекратить? Это вообще не проблема. У Донхека в мыслях калейдоскоп из чужих страхов и уязвимости. Почему Ренджуну должно быть больно из-за таких глупостей? — На самом деле это проблема, для большинства людей. Нельзя любить и не заниматься сексом, это называется дружба, а не отношения. — Кто сказал такую глупость? — Ну, все мои бывшие передавали разными словами примерно один и тот же смысл. Донхек, я знаю, что ты правда пытаешься понять. Но со временем может стать труднее, просто... сразу скажи, когда тебе станет тяжело терпеть меня. Обещаешь? В сердце будто плещет фонтан горячей крови, забрызгивая теплыми каплями живот и горло. Донхек перестал быть телом, превратился в концепт, в чувства. Он сгребает напряженного Ренджуна в охапку и завороженно шепчет в макушку: я так тебя люблю. Донхек готов благодарить небеса за то, что Ренджун есть. За то, что он умеет излагать свои мысли словами: это мне нравится, это — нет, я хочу сделать тебе приятно, мне нужно время, обними меня. Не пытаться разгадать шифры чужих интенций и мыслей настоящая роскошь, Донхек наслаждается и, кажется, даже учится. Набрав в легкие побольше воздуха для храбрости, просит Ренджуна о чем-нибудь, рассказывает, как часто мучают кошмары. Когда шумит прибой и нежные пальцы гладят затылок, сон приходит очень легко. Ренджун тихо напевает песню из их плейлиста, краем сознания Донхек цепляется за мысль о том, что надо стать честнее. Обещанная неделя давно прошла. Он не любил врать, но постоянные недомолвки рано или поздно перерастали в подобие лжи. Рыть себе яму не хотелось, но Донхек с еще большим упорством раскидывал землю. Быть уязвимым неприятно, не знаешь с какой стороны нанесут удар. Может быть, именно поэтому Донхек свою ахиллесову пяту старался скрыть под семью печатями. Отношения с семьей были запретной темой. Близкие друзья прекрасно знали, но в подростковом возрасте делиться было легче, со злостью жаловаться на предков и пытаться им насолить (когда потом прилетело, выбить чувство выполненного долга из Донхека не удавалось). Тем более он был не один такой, многие ссорились с родителями. Потом обстоятельства начали меняться, кто-то находил общий язык, кто-то переставал общаться. Донхек завис где-то посредине, так и не отыскав компромисс; говорить об этом стало неприятно и неловко. На первом году учебы в другом городе ему буквально снесло крышу, свобода вытеснила кислород и заполнила весь мозг. Донхек, не скрываясь и не боясь, делал все, что хотел. Через пару месяцев водоворота сепарации странное чувство начало закрадываться в голову — никакого удовольствия ему это не приносит. Будто машина выполняет действия, чтобы что-то кому-то доказать. Каждый раз, когда он тратил на себя деньги, прогуливал пары, целовался с красивыми людьми в голове звучал голос матери: хватит вести себя как идиот, ты хочешь ничего в жизни не добиться и всех нас угробить? На плечи опустилась опустошенность, сильнее прежнего потянула к земле и расползалась по телу. Стало противно от самого себя и всего вокруг, Донхек ушел с головой в учебу и старался делать вид, что вокруг ничего не происходит. Когда он возвращался домой, то всегда получал кнут и пряник; угадать с чего начнется встреча было невозможно. Что в черном ящике? Донхек не знал. Во время учебы один раз он потратил деньги из запасов на черный день — сосед убедил его пойти к психологу. Разорвите токсичную связь с родителями, постройте личные границы, делайте больше вещей для себя. Кстати, кажется у вас депрессивное состояние. Донхек решил сделать что-то для себя и отдал круглую сумму ради лекции по учебнику. Плевать. Главное сделать первый шаг в правильном направлении, Донхек не самый последний трус, а Ренджун выглядит как тот самый путь. Неделя уходит на размышления и завал на работе. В среду мать сообщает, что в выходные приедут родственники праздновать чью-то помолвку. Донхеку нет никакого дела, он видит всех этих людей раз в год, тем для разговоров у них нет. Неприятная тревога все равно крадется от макушки до пяток, выспаться не удается, поэтому Донхек хватает телефон в руки: сейчас или никогда. "привет. и прости. мы можем поговорить? можешь не отвечать, просто встретимся на нашем месте в воскресенье, если ты готов". Он знает, что Марк давным-давно готов поговорить, а резину тянет лишь Донхек. Они что-нибудь придумают, всегда придумывали. В четверг они с Ренджуном идут перетаскивать в квартиру Джемина новый диван и собирать бесконечный шкаф из икеи. В пятницу тучи над домом сгущаются, Донхек покупает алкоголь и новую рубашку. Ему еле удается уговорить мать заказать еду, а не готовить на крохотный плите до глубокой ночи. В субботу ударяет молния. Звон от пощечины вибрирует в затихшей комнате. Все глаза устремлены на Донхека, в каких-то он видит удивление, в каких-то презрение, поодаль виднеется проблеск жалости. Каждая частица вторит, что это уже слишком. Слишком-слишком-слишком. Хватит. Тело действует само, без сознания, словно в бреду Донхек выставляет руки перед собой и с силой толкает мать. Комната резко заполняется возгласами, шумом, угрозами. Донхек чувствует, как желудок сводит, а сердце заходится в безумном ритме. Ему кажется, что он тоже обезумел, еще секунда и он полностью сойдет с ума. Донхек не помнит, чтобы так быстро бегал. В автобусе время будто остановилось, ему хочется как можно скорее выйти, пальцы рук снова прокалывают тысячи маленьких иголок, ноги трясутся и никак не хотят оставаться на месте. Он распахивает дверь кофейни, вновь чувствует на себя взгляды. У крайнего столика стоит Сыльги, собирает чашки на поднос, кидая на него быстрый взгляд: — Легок на помине. Она протирает стол и поворачивается к Донхеку, улыбка сползает с ее лица. — О, боже, код красный. Стой здесь. Донхек плохо соображает, но наконец уходит из прохода, пытается пригладить волосы и вытереть пот со лба. Люди вокруг усиленно делают вид, что ничего не происходит. Ренджун хватает его под руку и ведет через подсобку на задний двор, на ходу подцепляя бутылку воды. — Что случилось? Донхек переводит дыхание и пытается унять дрожь в теле. Стоит тревоге немного ослабнуть, как волна усталости чуть не сбивает с ног. — Ты можешь отвезти меня на пляж? Ренджун хмурится и скользит взглядом по лицу напротив, но в итоге уверенно кивает. Ветер шумит в ушах и путает волосы, Донхек крепко держится за талию и прижимается к узкой спине. От Ренджуна пахнет свежемолотым кофе, парфюмом и потом. Аккуратно положив голову на его плечо, Донхек переводит взгляд с их теней на море. Все мысли исчезают, оставляя лишь белый шум. Они лежат прямо на песке, голова Донхека покоится на груди Ренджуна. Он слушает как под шелест воды постепенно успокаивается неровное сердцебиение. — Как ты? — тихо, чтобы не вспугнуть. — Уже лучше. Устал сильно... Донхек чувствует, как Ренджун кивает. Он поднимает голову, переплетает их пальцы и смотрит прямо в глаза: — Нам нужно поговорить.