Фарфоровый дракон

«you don’t have to keep on being strong for me and you acting like you feel no pain, you know I know you do and I can't get inside when you're lost in your pride but you don't have a thing to prove»

— Я не хочу выглядеть слабым, — хрипло шепчет Акутагава. — Ни секунды. Рюноске лежит на спине и, повернув голову вбок, смотрит на стену апатичным взглядом. Глаза изучают каждый миллиметр излишне вычурных обоев, цепляются за каждый завиток и каждую линию, лишь бы избежать встречи с напористым и пытливым взглядом парня, расположившегося рядом. Его легкое дыхание Акутагава ощущает у себя на щеках и старается не думать о том, что, вероятно, его привычно бледное лицо сейчас заливает румянец. Он нервно выдыхает и теребит пальцами одеяло. Атсуши лежит на боку, подперев голову ладонью, лежит совсем рядом, так, что между ними едва остается больше десяти сантиметров. Он смотрит на парня сверху вниз, во взгляде читается обеспокоенность вперемешку с нежностью. — Я вовсе не тот, чьего осуждения тебе стоит бояться, — глухо усмехается Накаджима и опускает глаза. На его губах мягкая улыбка, в голосе же — едва заметная горечь, но Акутагава слишком внимателен, чтобы упустить такую маленькую деталь. Он резко поворачивает голову и хмурит брови. От слов Атсуши неприятно колет где-то внутри, в месте, которое Акутагава не решается назвать сердцем. Мысль о том, что мнение Накаджимы о самом себе не изменилось даже после многочисленных монологов Рюноске о том, каким достойным человеком он является, наводит тоску — парню вовсе не жаль потраченного времени, но его искренне разочаровывает тот факт, что Атсуши так отчаянно не видит в себе ничего хорошего. И даже несмотря на беспросветный мрак своего собственного состояния, он все же пытается помочь Акутагаве с его проблемами. — Ты же знаешь, что можешь мне довериться. И это самая настоящая правда. Акутагаве нет нужды копаться в собственном прошлом, чтобы с уверенностью заявить — за всю жизнь он не встречал человека надежнее, чем Накаджима. Удивительным образом тяжелая судьба не сломила этого хрупкого — только на первый взгляд — юношу, не разбила вдребезги его сердце, сотканное из доброты и любви к миру. Подавляющее большинство смертных, попавших в подобные ситуации, не могут выкарабкаться из них, не замарав руки в грязи и не потеряв себя — они не думают дважды, прежде чем взять грех на душу. Их некогда светлые лица застилает тень, и до конца своих дней они предпринимают мучительно-болезненные бесполезные попытки поймать в ладонь хотя бы один луч света, сделать его своим навсегда и искупиться. Но Атсуши другой. Временами Акутагава задается вопросом — не ангел ли он? С виду — робкий и податливый, на деле же — бунтарь, упрямый и непокорный, не желающий даже слышать, что можно по-другому — что можно грабить, убивать, причинять боль и страдания. Он воюет с самой Жизнью, с законами Судьбы, непреклонно настаивает на своем и набожно верит в свою правоту. И дело вовсе не в потакании морали и общепризнанным правилам: его отношение к жизни и людям обусловленно исключительно личными взглядами, слишком сильным врожденным чувством справедливости, а так же альтруизмом, который развит у него настолько, что иногда заставляет Акутагаву волноваться — парню будет нелегко в этом мире. — Дело не в доверии, — сухо отрезает Акутагава, глядя на него, и раскрывает рот, чтобы сказать что-то еще, но тут же останавливает себя и снова прячет взгляд, опуская глаза вниз. Он тяжело вздыхает. Атсуши сочувствующе смотрит на него — он знает, о чем Рюноске сейчас думает, и не осуждает его за страх выразить свои мысли вслух. Все таки эти отношения даются Акутагаве с большим трудом. Сложно быть уязвимым и мягким, когда тебя ежедневно преследуют призраки прошлого, не давая шанса хоть на минуту отвлечься и забыть обо всех ужасах, которые тебе пришлось пережить. По ночам Акутагаву, так же, как и Накаджиму, мучают кошмары, а днем он запирается в комнате и подолгу не выходит оттуда — Атсуши приходится лишь догадываться, чем он часами занимается в тишине. И только в редкие моменты, когда морщинки между бровями наконец разглаживаются, а глаза приобретают еле заметный оттенок спокойствия, он отваживается на неприятные и неудобные разговоры, из-за которых Акутагава будет раздраженно вздыхать и злиться. Но Атсуши знает — без них они не продвинутся вперед. Без них Акутагава не научится расслабляться в присутствии парня, не сможет непринужденно выражать свои эмоции. Он так боится быть чувствительным, что вновь и вновь воздвигает стены между ними: избегает объятий и прикосновений, сентиментальных разговоров и взглядов в глаза, занятий любовью и поцелуев. Атсуши не дает покоя мысль о том, что, возможно, такая банальная и простая вещь, как физический контакт, могла бы помочь Акутагаве раскрепоститься, справиться с некоторыми проблемами. Но здравый смысл подсказывает Атсуши — Рюноске ни за что не решится на это. — Я понимаю, но… — Неуверенно начинает Накаджима. — Ты должен переступить через свои страхи. Не мне учить тебя жизни, Рюноске, но, думаю, ты лучше меня знаешь, какое влияние на людей может оказывать прошлое, — он нервно сглатывает, обдумывая свои слова. — Как оно способно нас тормозить. Язвительная колкость чудом не срывается с языка по одной простой причине — слова Атсуши причиняют Акутагаве почти что физическую боль и заставляют на секунду зажмуриться. В разговорах слово «прошлое» они используют крайне редко. Неприятно лишний раз вспоминать о том, как много лет назад кто-то поставил твою жизнь на паузу, связал по рукам и ногам, не давая возможности пошевелиться и сделать шаг вперед. Именно такие разговоры достают на поверхность тщательно спрятанные в глубинах души чувства, которые Акутагава годами игнорировал до тех пор, пока боль не притупилась и не перестала ощущаться. Именно такие разговоры постоянно затевает Атсуши, искренне желая помочь. Акутагава поднимает взгляд и дарит парню уставшую улыбку, в которой столько обреченности и безысходности, что у Накаджимы щемит сердце. Он выжидает полминуты, прежде чем ответить. — Я пытаюсь. Я правда пытаюсь. Кончики губ Атсуши слегка подрагивают, имитируя улыбку. Трудно улыбаться, зная, что сейчас происходит внутри у человека, которым он дорожит больше, чем кем либо, но еще труднее подобрать правильные слова, чтобы ненароком не надавить на больное и хоть как-то помочь, поэтому Атсуши бросает попытки толкнуть красивые речи, заставляющие посмотреть на привычные проблемы под новым углом и решается на нечто более смелое и рискованное. Он наклоняется к Акутагаве, сокращая расстояние между их лицами, и кладет ладонь на щеку парня, невесомо поглаживая большим пальцем. Рюноске тут же напрягается, но не предпринимает никаких попыток оттолкнуть Накаджиму — вместо этого он, словно зачарованный, смотрит в глаза Атсуши. В его взгляде, так внезапно ставшим властным, читается мольба, но он старается держаться, ведь знает: пришла его очередь быть сильным за них обоих. — Я знаю, что ты пытаешься. Я верю тебе. Но, пожалуйста, дай мне шанс тоже попробовать, — шепчет он касаясь лба Акутагавы своим и прикрывая глаза. Атсуши коротко целует Рюноске в щеку и слегка отстраняется, выжидая реакции. Но Акутагава боится даже пошевелиться — по выражению его лица Атсуши видит, что внутри тот борется с самим собой, пытается принять правильное решение. Инстинкты говорят ему оттолкнуть от себя парня, вскочить с кровати и уединиться до тех пор, пока он не придет в себя, ведь он так отчаянно боится оказаться под кем-то. Всю свою сознательную жизнь он был уверен, что обязан покровительствовать, заботится и доминироввать, что иные роли просто не подходят ему, они не могут подходить ему. И внезапно он оказывается в ситуации, где можно расслабиться, перестать контролировать что-либо, полностью предоставить себя другому человеку и знать точно: тебе не навредят. Надежные принципы, с которыми он шел по жизни, в панике пытаются побороть внезапный импульс просто закрыть глаза и впервые довериться кому-то, кроме себя. Но кому еще Акутагава может доверять, если не Атсуши? Рюноске едва заметно кивает головой, позволяя парню продолжить. Накаджима оставляет дорожку нежных поцелуев на лбу, носу, щеке, линии челюсти, он исцеловывает буквально все лицо парня, прикасаясь к нему так осторожно, словно Акутагава сделан из фарфора, после чего спускается к шее и крепко прижимается к коже губами, проводит вверх-вниз, исследуя каждый сантиметр. Рюноске резко выдыхает и прикусывает нижнюю губу. Ему страшно. Атсуши тоже боится, но ему кажется, что остановиться сейчас будет очень большой ошибкой, поэтому он отгоняет прочь все мысли и полностью погружается в процесс. Холодные губы касаются теплых, сначала робко, почти что невинно, и только потом поцелуй становится более настойчивым и глубоким, языки сплетаются, а по телу пробегает волна мурашек. Атсуши ловко перекидывает ногу через Рюноске и садится сверху, нависая над ним. Он вжимает его в кровать и упирается руками в грудь, продолжая целовать, пока в легких не заканчивается воздух, потому что стоит ему на секунду остановиться, как в голову начинают лезть тревожные мысли и сомнения. Но сейчас, когда под ним лежит Акутагава, напуганный и уязвимый, готовый целиком и полностью доверить себя ему, он чувствует, что не имеет права колебаться. К тому же, в определенный момент брюки внезапно начинают казаться ему ужасно тесными. Атсуши просовывает руки под рубашку Акутагавы, будучи не до конца уверенным, хорошая ли это идея, но услышав тихий сдавленный вздох, решает закончить начатое. Он проводит тонкими пальцами по впалому животу, который тут же покрывается мурашками, после чего принимается расстегивать пуговицы дрожащими руками. Расстегивать, но не снимать — знает же, что Акутагава чувствует себя беззащитным без верхней одежды и возможности использовать свою способность. Накаджима задерживает взгляд на бледной, молочно-белой груди с выпирающими костями и парой тонких белых шрамов (о происхождении которых парень все никак не решается спросить), прежде чем вновь запечатлеть на его теле поцелуй. Он считает губами каждое ребро и, кажется, не оставляет без внимания ни одну клеточку в теле парня. Параллельно Атсуши старается следить за состоянием Рюноске, который, запрокинув голову, лишь изредка выдыхает и издает звуки, отдаленно напоминающие стоны. Трудно сказать, что сейчас испытывает парень — он буквально заставляет себя наслаждаться происходящим. Мысли в голове мешают сосредоточиться на прикосновениях и поцелуях, в которых столько любви, что Акутагаве кажется, будто он физически ощущает её. На мгновение становится даже совестно — такое огромное количество ласки уходит в никуда, ведь Рюноске едва успевает насладиться ей сполна. Он решает проявить хоть какую-то инициативу и зарывается пальцами в волосы Накаджимы, то слегка оттягивая их, то наоборот, притягивая к себе. Не ожидая такого, парень на секунду замирает, но тут же успокаивает себя и мысленно возвращается к тому, чем был занят. Атсуши к тому времени успевает сосредоточиться на его брюках. Он неуверенно стягивает их вместе с нижним бельем, после чего так же неуверенно избавляется от своей одежды. На деле проходит не больше минуты, но кажется, что эти секунды длятся вечность — настолько неловко они оба себя чувствуют. На подготовительный процесс Атсуши тратит даже больше времени, чем следовало, но сейчас он так боится навредить Акутагаве, причинить ему боль, что готов потратить еще столько же, лишь бы знать наверняка, что парню не будет неприятно. Он давно перестал обращать внимание на собственное возбуждение, поставив в приоритет ощущения и состояние Рюноске. Накаджима устраивается между ног парня, наклоняясь к нему всем телом, и не желая больше ни минуты тянуть, входит в него. Медленно, осторожно, без резких толчков. Боясь упустить малейшее изменение в его состоянии, он не сводит взгляда с лица Рюноске, который, вновь отвернувшись, жмурится и сводит брови. Ему стыдно? Он все еще боится? Или же ему вовсе не приятно? Атсуши охватывает настоящая паника, когда он вдруг задумывается о том, что Акутагава, возможно, даже не хотел такой близости с ним — не из принципа или каких-то предубеждений, а просто искренне не хотел доводить всё до такого. Ведь можно было ограничиться поцелуями, прикосновениями и разговорами? Так зачем, спрашивается, он отважился на дело, в котором едва имеет какой-либо опыт? Но все сомнения развеиваются, когда сквозь свои мысли он слышит громкий стон, первый за сегодня, который без сомнения выражает удовольствие, и Атсуши испытывает ни с чем не сравнимое облегчение. Он старается не ускорять темп, потому что все еще не уверен, что Акутагаве приятно — он стесняется спросить. Парень еще сильнее наклоняется, почти что ложась на Рюноске — от прикосновения к его холодной коже внутри все замирает, а внизу живота начинает тянуть от разгорающегося возбуждения. Щеки покрывает румянец, по спине стекают капли пота, но это последнее, о чем сейчас способен думать Накаджима. Все его внимание сосредоточено на Акутагаве, который все это время смотрел куда угодно, но только не на парня перед собой. Атсуши понимает, почему он отворачивается: нет ничего интимнее взгляда прямо в глаза. Особенно, когда ты так уязвим. Он хорошо это понимает и даже не обижается на Акутагаву, но все равно не может успокоиться, словно такое маленькое упущение лишает смысла весь процесс, и раз уж они зашли так далеко, то должны довести начатое до конца. Не прекращая двигаться, он осторожно кладет руку на подбородок Рюноске и поворачивает к себе, пристально смотрит в глаза, успокаивающе гладит по щеке. Он до ужаса боится нарушить личные границы парня, но внезапно тот сам тянется к нему, приобняв за шею, и нерешительно затягивает в долгий, сладкий поцелуй, а разорвав его, продолжает неотрывно смотреть Атсуши прямо в глаза. У последнего все внутри загорается жгучим пламенем от такой робкой инициативности, и он, уже не в силах сдерживать себя, кончает, помогая Акутагаве сделать то же самое. Два обессиленных липких тела переплетены так, что трудно сказать, где начинается одно и заканчивается второе. Акутагава лежит на груди у Атсуши, последний играет с его волосами и они оба пытаются перевести дыхание. Рюноске сумел почти полностью расслабиться — его мышцы словно растаяли, и кажется, что они уже никогда не придут в норму. Впрочем, он вполне доволен таким раскладом, ведь прямо сейчас, лежа в объятиях Накаджимы, ему даже не хочется думать о том, что когда-то придется встать и хоть на время, но все же лишиться этого всепоглощающего тепла. Он знает, этот эффект недолговременный — скорее всего, через полчаса Акутагава вновь станет зажатым и кротким как прежде, но он как минимум будет знать, что у него есть надежда на спасение от себя, своих страхов и своего прошлого. И Атсуши всегда будет рядом, чтобы дать ему эту надежду.