Anna-Mariya

      Тебе почти двадцать два. За спиной пшеничные волосы, корзина со свежими фруктами, а ещё целый ворох проблем и ошибок. Ты устало сбрасываешь с плеч тяжелую ношу, а затем поднимаешь взгляд к небу. Только вот облака почему-то начинаются для тебя на уровне второго этажа прекрасной усадьбы, а солнце, которое ты заметила стоящим у открытого окна, смущенно заходит за полупрозрачный тюль и улыбается еле заметно. Хрупкие девичьи руки держат толстую книгу какого-то известного поэта прошлого века или, к примеру, ученого. И, наверняка, друга прадедушки её кузины по материнской линии. И не исключено, что в этом шикарном доме осталась какая-нибудь безделушка, подаренная этим вот писателем их семье. Твой ответный взгляд пристален, дерзок. Даже сходу по нему не определить — госпожа ты или служанка. Девушка в окне ещё больше багровеет и мгновенно исчезает в темноте покоев. Твои потрескавшиеся губы трогает столь же сухая ухмылка.       А прямо перед носом проносится десятилетий паренёк на совсем ещё зеленом жеребце. Он сильно размахивает деревянным мечом и неумело бьет воображаемыми шпорами куда-то под ребра лошади. За ним еле поспевает нянюшка, страхующая руками с обоих сторон, чтобы этот разбойник случайно не разбился. Ты провожаешь их глазами до момента, пока те не заворачивают за угол усадьбы, затем берешь в руки корзину и смиренно тащишься на кухню.       Повара раздражённо отправляют тебя «Заниматься своей работой в этом доме» и «Не в коем разе не путаться под их царскими ноженьками». Ты фырчишь в ответ, что, мол, в самом господине поменьше гонора будет, чем в этих колобках, не способных даже на рынок за продуктами докатиться самостоятельно. Поток гневных мыслей прекращается тогда, когда в руках оказывается дешёвое вонючее мыло, тряпка и пара деревянных вёдер. Работа не дремлет.       После небольшой прогулки за водой, ты опускаешься на колени посреди огромной столовой. На стенах висят оригиналы только самых узнаваемых и признанных в высшем свете художников. Не всё из них, заметьте, имеют талант или предрасположенность к изящному, но их имена, вероятно, стоят не на последнем месте в списке любимчиков фортуны. Чуть ниже дорогих полотен хрустит и моргает оранжевым пламенем камин. Который, по твоему мнению, и затушить не жалко, август ведь, а не декабрь на дворе. Углубление в стене обрамлено искусной резьбой по камню. Тебе эти узоры каждый день в глаза бросаются, но всё не могут надоесть. И, если уж говорить совсем честно, нравятся очень. Намного больше картин, потому что на холсте и случайную каплю можно назвать гениальным творением, в ремесле же без большого таланта никак.       Пропитанная насквозь мыльной водой тряпка приземляется на деревянный пол, а огрубевшие от каждодневной работы руки начинают уверенными движениями оттирать грязь. Она собирается на досках небольшими лужицами, которые потом нужно в обязательном порядке промакивать, но лишь после того, как ткань грязную прополощешь и выжмешь. Тебе никогда не нравились подобные детали. Подойти бы к ведру да опрокинуть его каблуком, чтоб водой залило весь пол и даже дорогущий ковер. Красота и педантичность в интерьере тебя и остальных обычных слуг душат. В таком порядке, как здесь, люди обычно не живут. Никому не будет уютно в комнате, где ваза стоит на одном и том же месте со дня, кажется, сотворения мира, а шторы открываются по расписанию.       Но как бы ни было в этой усадьбе плохо жить, ты всё равно уйти отсюда не можешь. Во-первых, твой дорогой père* задолжал в свое время господину крупную сумму, а расплатился, как это обычно и бывает, собственной дочерью. И вместе с этим перечеркнул твои возможности получить образование и выбиться в люди. Если уж семнадцатилетних деревенских девушек университеты принимают нечасто, то что говорить о тех, кому больше двадцати. А ты на свете живешь без малого двадцать два года, пять из которых в этой усадьбе. Бок о бок со второй причиной не уходить отсюда.       У неё густые черные волосы, что достают своими концами до бедер. Нянюшки любят красиво вплетать в них разные цветы да ленты, собирая юную госпожу на завтрак. Прямо как на картинах, где нагие девушки играют в саду, но твоя госпожа бывает раздета только во время купания или после твоего ночного визита в её спальню. В остальное же время положение семьи обязывает надевать корсеты, юбки и туфли, что ей безумно идет, но одновременно и мешает дышать. И кто знает, виной всему туго завязанное платье или нежелание быть дочерью своих родителей.       Ты обещаешь ей, что когда-нибудь у вас точно будет счастливая жизнь. Рассказываешь про совместное будущее, не скупясь на громкие или яркие эпитеты, потому что убедить пытаешься в том числе и себя. Ты мягко расплетаешь и расчесываешь её волосы, потому что знаешь, как трудно ей делать это самой. — Вы знаете, как зовут любовь? — негромко говоришь, стоя коленями на мягкой перине за спиной у юной госпожи и прядь за прядью выпутывая из её шелковистых волос цветы. — Нет, но знаю, что на латинице «влюблённый» и «безумец» различны лишь одной буквой**. — О, душа моя, Вы ушли слишком далеко в своих рассуждениях о моем вопросе, — ты бесстыдно сжимаешь в руках её талию, скрытую одной лишь ночной рубахой, — Любовь зовут… — медлишь, чувствуя сладостное напряжение в девичьем теле, —…Анна-Мария.       Госпожа не сдерживает тихого вздоха, когда слышит свое имя и чувствует твои сухие губы на своей шее. Ты целуешь горячую кожу аккуратно, стараясь не оставлять на ней следов.       О вас в усадьбе не знает никто. А твоя госпожа сейчас в том возрасте, когда родственники приглашают на смотрины важных людей. За их спинами обязательно стоит один несчастный взрослый мальчик с застывшим в глазах вопросом «Какая, к черту, свадьба?». Ему бы столовые приборы заменить на саблю игрушечную и вместо резного стула сесть на коня. Госпожа вечерами уверяет, что руку и сердце она уже отдала. Тебе. И попытки кого-то ещё заполучить её расположение тщетны.       У тебя сердце сжимается и болит от количества нежности в её мелодичном голосе. И бабочки щекочут внутренности. Ты мечтаешь о том, чтобы любовь следовала за вами вечно.

***

      Все рушится спустя, кажется, две недели. В твою неуютную маленькую каморку ранним утром врывается дворецкий: пожилой мужчина в строгом костюме, держащий на коротком поводке весь персонал усадьбы. Он приказывает быстро одеваться, а затем следовать за ним. Ты без стеснения скидываешь с себя ночную рубаху, оставаясь практически голой в присутствии мужчины. Тот на тебя смотрит холодным, лишенным всякого плотского интереса взглядом. У него жена, четверо детей и полное отсутствие желания изменять любимой семье. Ты об этом осведомлена, поэтому и не тратишь время на бессмысленные ужимки и уговоры покинуть твою комнатку.       Уже через пять минут после подъема ты молча следуешь за мужчиной вверх по лестнице, попутно завязывая пояс за спиной. Количество вопросов увеличивается в каждым шагом, но спрашивать о чем-то дворецкого — последнее дело. Ведь он не ответит: положения у вас сильно разные.       Наверху шумно, очень, и это странно, учитывая то, что сейчас всего-то шестой час утра. Господа, вероятно, уже не спят. Дворецкий идет, как и всегда, уверенно, цокая небольшими каблуками. Ты следуешь за ним тихо, тенью проскальзывая во все отворенные мужчиной двери и сливаясь со стенами в узких коридорах. Вы, по предположениям, направляетесь в правое крыло. Туда, где ты бываешь чаще, чем положено. В комнату, чьи стены видели много. И слышали тоже.       По спине бежит неприятная дрожь, лицо же остается бесстрастным. — Отпустите! — доноситься до тебя короткий вскрик, когда дворецкий отворяет дверь спальни. В лицо ударяет приторно-сладкий аромат чьих-то духов, разбавленный спертым воздухом. Подле ширмы собралась целая толпа нянечек и служанок. Их руки упорно пытаются надеть на девушку, стоящую в одном белье, хотя бы каркас платья, но та вырывается. По её миловидному лицу катятся крупные слезы, нижняя губа подрагивает. Но в то же время молодая госпожа, словно не замечая солёных дорожек на щеках и шее, бросает яростные взгляды на каждого, кто её окружил. А особенно на мать. Та вальяжно покуривает трубку, сидя на кресле чуть поодаль, и, кажется, потихоньку начинает выходить из себя от упрямости дочери. — Госпожа, она здесь, — подает голос дворецкий, дабы привлечь внимание. Женщина резко поворачивает голову, пару секунд осматривая тебя с головы и до ног в поношенных туфлях, выдыхает большой клуб дыма и встает. К ней моментально подлетают служанки, спешащие подать ей руку, накрыть господские плечи шалью. Ты покорно склоняешь голову, ведь в прошлом нередко получала по шее за вольное поведение перед хозяйкой. Знаешь не по наслышке, что она женщина строгая, часто — жестокая, а ещё до крайности властная. Твои волосы выскальзывают из-под воротника и закрывают собой часть паркета, на который ты безотрывно пялишся, а в ушах с утроенной громкостью звенит плач любимой. Дворецкий отходит в сторону, а твоего плеча касается ледяная рука, отчего по коже пробегают мурашки. — Моя дочь отказывается слушать кого-то, кроме тебя, — госпожа подходит вплотную, цепляет двумя пальцами твой подбородок и долго смотрит своими чёрными-чёрными глазами в твои светло-синие, — При иных обстоятельствах я бы и задумываться над её глупыми капризами не стала, но сегодня… Она не должна выставить нашу семью в невыгодно свете своим видом или, не дай Боже, отказать монаршему отпрыску в церкви. Твоя задача — одеть, прихорошить и донести до неё, что такова её девичья доля: замуж не по любви выходить да детей рожать, пусть свыкается.       После этого женщина быстро покидает спальню, громким голосом выдворяя всех из покоев. Только захлопывается за последней служанкой дверь, ты в два шага достигаешь плачущей девушки, собираешь с её щёк слезы и сама еле держишься, чтобы не разрыдаться здесь и сейчас. Вас окутывает полумрак. Комнату подсвечивает лишь тонкая полоска желтого света, сумевшая проскользнуть в приоткрытое пространство между плотными шторами, да резной канделябр, что стоит прямо перед зеркалом туалетного столика.       Ты понимаешь, что следующие часы станут последними. Что ближе к ночи одну поведут под венец, а вторая так и останется драить полы.       Служанка и господская дочь. Красивого конца у таких, как вы, не бывает даже в сказках. — Простите, — ты прячешь глаза в изгибе её шеи, выдыхая слова. Дрожащие девичьи пальцы крепко хватаются за твои плечи. Ты чувствуешь всем своим существом, что тонким шприцом вводишь в чужую кровь отчаянье, пока чья-то рука подставляет хрустальный стакан к твоим губам и заставляет давится тем же ядом. Венок чувств в твоих волосах становится терновым, а бабочки в животе перелетают на сердце и начинают его поедать. — Это… конец? — её ослабевший голос делает только хуже. Ты впервые в жизни действительно боишься даже думать над ответом. А девушка будто бы читает мысли: — Я не готова потерять тебя! Нет! Прошу! — Я люблю Вас, — прижимаешь её к своей груди. Хрупкую такую, беззащитную и стоящую на грани первой невыносимой утраты в жизни, болезненного лишения, — Люблю больше жизни, поэтому свою отдать готова без раздумий, если понадобится. Но удача смеется мне в лицо и прямо сейчас готовится разлучить нас. Я люблю Вас, моя прекрасная госпожа, и желаю Вам счастья…       Ты не успеваешь договорить, как… — Мы сбежим, — Анна-Мария поднимает на тебя красные глаза, — Ты желаешь мне счастья, но совершенно не понимаешь, что без тебя мне оно не нужно.

***

      Все происходит в следующий час. Сначала ты помогаешь девушке собрать минимум вещей с собой, снимаешь с нее корсет, каблуки, но просишь надеть свадебное платье, ведь иное вызовет подозрения. Помогаешь расправить нижнюю юбку, вяжешь на поясе атласную ленту, а на голове закрепляешь фату. Это, конечно, не самый удобный и практичный наряд для побега, но зато достаточно незаметный для глаз старших господ и прислуги. А за пределами поместья ты поможешь девушке переодеться в другое платье, которое заметно короче, легче и проще. О себе не думаешь совсем, потому как некогда. Да и вещей у тебя собственных нет с момента, когда впервые перешагнула порог этого поместья.       Пару раз к вам стучатся служанки, но господская дочь, искусно изображая голосом раздражение их появлением, не дает никому отворить дверь. А потом, после того как слышит удаляющиеся шаги, падает к тебе в руки и громко дышит, потому что, как бы она старательно не вытирала слезы и не унимала дрожь в руках разговорами, страх присутствует. Ты напоминаешь, что время не остановить. Чем дольше вы находитесь здесь, тем больше подозрений вызовете позже, поэтому останавливаться и переводить дух — некогда. Девушка внимательно тебя выслушивает, тихо говорит, что ты абсолютно права, и уходит к двум огромным книжным шкафам выбирать одно или два не самых громоздких произведения, которые можно взять с собой в новую жизнь.       Ты любовно оглаживаешь взглядом ее силуэт, останавливаясь на напряженных плечах и шее. В голове до сих пор до конца не укладывается, что девушка, имя которой зачастую звучит вместе с «прекрасная» и «бесподобная» из уст обычных рабочих, выбрала тебя, а не стабильную жизнь в замке за спиной наследника государства, в коем живет с самого рождения.       Девушка неслышно подходит к тебе вплотную, отвлекает от пестрых мыслей мягким прикосновением к запястью и тянет за собой. Когда вы доходите до широких стеллажей с книгами, она становится позади тебя на носочки, чтобы положить острый подбородок тебе на плечо. Ты всегда была выше и крепче телом, когда как Анна-Мария олицетворяла собой легкость, изящество и даже болезненную хрупкость. Стан ее был тонок, кожа бледна, а голос высок. Большинство знатных особ ее возраста были полны зависти к этим чертам, потому как знали, на что падки мужчины.       Она нежно подхватывает пальцами твое предплечье и поднимает выше две ваши сцепленные руки. Ты смутно представляешь намерения девушки, пока кожа на шее не становится гусиной от теплого дыхания и бархатного голоса: — Матушка убрала мою любимую книгу выше остальных, потому как леди не должны слишком часто читать приключенческие романы, — пародирует родительницу девушка, тихо посмеиваясь, что не может тебя не радовать, — Les Enfants du capitaine Grant***       Ты не знаешь французского, но все равно изо всех сил стараешься отыскать нужную книгу на полке, на которую указывает госпожа твоей рукой. И довольно быстро находишь. Труда далее не составляет взять ее оттуда и подать стоящей позади девушке. Та смущенно прикусывает нижнюю губу и смотрит на тебя нежно. Ее прямые черные ресницы красиво обрамляют янтарные глаза. Ты выдыхаешь несдержанно, смотря на то, как острые зубки оставляют после себя небольшие покраснения. — Душа моя… — ты громко сглатываешь сухой комок, застрявший посреди горла. — М? — мигом отзывается возлюбленная, переводя взгляд с твоих глаз на губы. — Хочу попросить Вас не брать в путь много косметики, — подходишь ближе, — а особенно помад, — правой рукой нежно поддеваешь девичий подбородок, а левой обнимаешь за талию, — потому как сама хочу быть причиной Ваших алых губ…       И стон юной госпожи тонет в трепетном поцелуе.

***

      План побега работает на ура. Вокруг и без того царит хаос, поэтому замученные приготовлениями к предстоящей свадьбе слуги должного внимания подозрительным деталям не уделяют, тебе даже удается стащить из кухни небольшой кулек еды в дорогу. Владельцам и персоналу усадьбы только и остается, что кричать вам в след да истерично метаться из стороны в сторону, пока два пегих жеребца копытами поднимают дорожную пыль.       А впереди у вас це-е-елая жизнь, которая не зарекается, конечно, состоять лишь из радостей, но твоего восторга это не умаляет нисколько. Ты, затаив дыхание, смотришь на то, как одной рукой твоя возлюбленная вынимает из неудобной прически резной гребень, как смоляные волосы вместе с длинной лошадиной гривой ветер подхватывает. Единственная мысль, за которую ты успеваешь зацепиться, это:

«Господи, коли решишь разлучить нас, то бери меня.»