В белом венчике из роз

      Он и сам не понимал, что делал здесь, сколь правильным было решение, столь спонтанно принятое еще сегодня утром. На рассвете всегда чувствуешь себя увереннее, сильнее, пускай и боль в теле от бессонной ночи не давала сосредоточиться на ворохе из мыслей, кишащих в голове.       Что он здесь делает? Саша крепче сжимает зубы, в очередной раз задавая себе этот вопрос. Ответ лежал на поверхности. Уже минут тридцать он просто смотрит на ржавую и обшарпанную дверь, едва освещаемую светом тусклой лампы, слегка качающейся на отсыревшем потолке. Романов заносил руку уже минимум раз шесть, не больше, чтобы заставить себя постучать, но так и не смог. Одно дело схватить сумку, набросив на плечи уже потрепанное, но все еще дорогое пальто, вырваться из дома, забыв закрыть дверь на ключ, прорваться через охрану и оказаться перед этой самой дверью. Другое – заставить себя постучать, войти внутрь и открыть свой рот, совершая, возможно, самую большую ошибку в своей жизни. Ошибку ли? Это был уже второй вопрос, сковывающий мышцы и не дающий совершить задуманное.       Они знали, с кем связываются. Олицетворение колыбели революции, нежно лелеющий осколки воспоминаний о былом величии, хранящий в памяти взгляды каждого из членов царской семьи, прежде чем множество пуль прошили теплую плоть, забрызгав стены и пол голубой кровью. Саша и свою пулю получил, в другое время, в другом месте, дающую о себе знать ноющей болью каждую ночь. Раны уже не было, кожа стянулась уродливым цветком, оставив немного красный еще рубец на молочной коже, но фантомная боль продолжала преследовать. Гладкий крошечный металл ранил не только тело, но и душу, если у него таковая еще имелась. Сейчас сложно было понять, во что еще можно верить, а во что нельзя. Кому верить. Но ему поверили.       План был прост, немного наивен, а еще глуп. Александра не сильно посвящали в детали, да он и не интересовался, отстраненно смотря куда-то на не менее обшарпанную стену, чем здесь, в подвалах временного здания НКВД. От Романова требовали самой малости – вывести из игры обезумевшее олицетворение новой столицы, дабы не мог помешать. Михаил был умен, недоверчив и легко чуял подвох, наученный длинным жизненным опытом. Не позволит зайти за спину, не потеряет бдительность, учует предательство за километр. Возможно, это единственное, что сподвигло их пойти на тот шаг, чтобы в один из дней предстать перед Сашенькой, вложить ему в руку револьвер и рассказать, как им пользоваться. Не то чтобы Романов не умел обращаться с оружием, отнюдь, просто он никогда не имел опыта и представления как нужно стрелять в затылок тому, с кем когда-то делил постель, чувства и сердце. Петербург предпочел бы честную дуэль, с четко отмеренным количеством шагов, а еще чтоб в глаза смотреть, видеть лицо того, в кого стреляешь. Сложнее, но честно. Александр не хотел быть трусом.       Но он боялся. Стоя сейчас здесь, вдыхая запах сырости и плесени, он сжимал тонкими худыми пальцами гладкий черный металл в кармане пальто и не решался сделать шаг. Российская Империя мертва, он тоже мертв, пускай и стоит тут, смотрит пустыми глазами и вновь заносит руку, чтобы постучать. Не решается вновь, нервно жует искусанные в кровь губы, и едва сдерживает порыв развернуться и уйти. Запереться в своей новой маленькой квартире, заварить чай и уткнуться носом в томик стихов, уже потрепанный и пожелтевший от времени. Просто уйти от реальности, почувствовать себя в годах иных совсем, когда все было хорошо, когда цветы в саду благоухали до щекочущего чувства в носу, а поцелуи были еще слаще, подаренные Москвой в укромном уголке, где им удавалось скрыться от посторонних глаз и дарить любовь друг другу до глубокой ночи. Саша сильно жмурит глаза, сбрасывая мелькающие образы, и только почувствовав головокружение понимает, что почти не дышал все это время, что стоило небесным голубым глазам вновь возникнуть в его памяти. Только лишь памяти, и ничего больше. Потому что ничего уже не будет как раньше. Новое время, новая власть, новая страна и новые правила.       Смирение. Это слово Александр повторял себе каждый день, когда очередной приступ тревоги выкручивал сознание, требовал выхода чувств и всего накопленного внутри. Тоска давила на разум, заставляя вновь и вновь отдавать себя больше воспоминаниям, чем происходящему вокруг, чем ужасно раздражался Московский. Ему хватало сил и духа идти в ногу со временем, адаптироваться и подстраиваться, того же он требовал от бывшей столицы, что и являлось причиной большинства их последних ссор. Саша не хотел никуда идти, его вполне бы устроил тот анабиоз, в который он впадал, когда спал до обеда в своей постели, зарывшись под груду одеял. Он даже больше не видел кошмаров, лишь темноту, поглощающую его изо дня в день. Закрыть глаза и представить, что ничего не происходит, казалось единственно верным выходом. Простым. Драма была в том, что Сашенька Романов простых путей никогда не искал. Мишенька из воспоминаний наверняка одобрил бы, погладил по буйной головушке даже, а не патроном по спине. Сложно.       Ему всего-то нужно зайти в затхлое подвальное помещение, где сейчас находился Москва, заговорить о чем-то отстраненном, дабы тот и не думал оторваться от работы на разговор, обойти со спины и спустить курок. Быстро и не раздумывая. Миша тоже предал его, но отчего-то злости на совершенные поступки не было. Петербург не мог заставить себя даже на долю секунды возненавидеть Михаила, ему не хватало силы и духа обвинить его в произошедшем. Да и кого винить, кроме самого себя? Не ему ли сорвало голову от силы и власти, сосредоточенной в его руках тогда? Ошибка, стоившая сотни тысяч жизней. Война, бессмысленная и губительная, порожденная старыми обидами и жаждой новых территорий, увеличения влияния. Разгромная, пропитанная слезами и сотнями похоронок, пришедших почти что в каждый из домов. Звоните в колокол. Он сам виноват во всем.       А что сделал Миша? Принял в руки те обломки, что остались, попытался вновь все взять под контроль, остановить кровопролитие и создать нечто новое? За это ли его ненавидеть? Нет, Саша не смог бы. Он слишком хорошо помнил содеянное, слишком ярко ощущал справедливость случившегося с ним. Он заслужил каждое грубое слово, его руки в крови не меньшей. Теперь ему с этим жить. Петербург никогда не был слабым, и он отказывается убегать от ответственности. Отказывается убегать и сейчас.       Романов стучит в дверь коротко, но уверенно, собрав остатки сил и былой стати в кулак. Дожидается короткого ответа, позволяющего открыть дверь и войти внутрь, не хмурится даже, когда видит родное, но такое теперь далекое, лицо. Михаил Юрьевич окидывает быстрым взглядом пришедшего, не улыбается даже, вновь склоняясь над стопкой бумаги, лежавшей перед ним. Напряжение висит в воздухе, и Саша чувствует, как на плечи ему вновь ложится то самое свинцовое одеяло, придавливая его к месту, где он стоял, не давая сделать и шага вперед. Действовать нужно быстро и резко, пока не передумал. Да и думать тут абсолютно нечего. Петербург принял решение еще ночью, решился утром, а пришел к вечеру. Это не ошибка. Он все делает правильно. Смотря сейчас на Михаила, Саша как никогда в этом уверен.       Невский наконец-то подходит к столу, достает пистолет из кармана и кладет его на бумаги прямо перед Михаилом. Поправляет очки на носу, сосредотачивая свой взгляд на легкой тени удивления, промелькнувшей на лице столицы. Московский наконец-то отрывает взгляд от папки, которую до этого тщательно исследовал, смотрит теперь на своего гостя, ждет, не предпринимая пока никаких действий. - Мне сказали убить тебя, - легко и спокойно произносит Ленинград, смотря в алеющие глаза собеседника, - и я пришел попросить лист бумаги, чтобы перечислить имена всех известных мне заговорщиков.       Саша больше не сомневается. Садится за стол, за которым работал Михаил, берет протянутый лист бумаги и аккуратным, красивым почерком набрасывает столбик из имен. В голове звеняще пусто, и больше не страшно. Невский не сожалеет. Он знает, что ждет всех этих молодых ребят, кто говорил с ним вчера. Они сделали свой выбор, а он свой. Время их рассудит.       Когда Михаил жмет его холодную руку и задерживает ладонь чуть больше, чем следовало, Ленинград чувствует, как силы наполняют его истощенный организм. Он и сам не решается разжать пальцы, наслаждаясь этой странной и короткой близостью. Надежда. Теперь он будет повторять это слово, отбросив смирение в сторону. Ибо теперь она у него есть.       Оказавшись на свежем воздухе, Невский достает из кармана помятую пачку сигарет и закуривает, пряча уже сыреющий табак от капель дождя. Ему хочется кричать, но вместо этого он наполняет легкие дымом и криво улыбается. Петербург действительно мертв, но Ленинград жив, и готов бороться за свою страну, которую он любит не меньше, чем Московский. Михаила он любит тоже, но сейчас это кажется вторичным. У них еще будет время. Потому что Саша готов отпустить прошлое и смело шагнуть в светлое будущее.