Слишком поздно...

«Кошмарные воспоминания»

      «Холодный, слегка пушистый снег медленно кружил над горной местностью, с некой ноткой тревожности блуждая по тёмному обеспокоенному небу, и лишь где-то вдалеке лесной местности слышался вой недавно бывавшей около машины журналиста стаи диких волков и грохот заведённого транспорта, к которому именно сейчас как можно более тихими и глухими шагами направлялся Егор, стараясь быть незамеченным свихнувшимся фанатом.       — Мистер Линч, выходите. Вам некуда бежать: отсюда до города почти 80 километров.       — Да что ты говоришь... — стиснув зубы от злости, чуть слышно проговорил журналист, вытягивая перед собой револьвер.       — Давайте вы не будете рисковать своей жизнью и жизнью вашего друга, — продолжал раздаваться эхом голос мужчины, который явно был настроен на отчаянный шаг.       — Что, мать твою? Что ты только что сказал? — голос журналиста начал слегка подрагивать от осознания того, что в руках Элайджо, возможно, находится Джон и именно сейчас ему угрожает опасность.       Егор медленно выглянул из-за прикрывающего его камня. Его взору предстала следующая картина: перед жёлтой снегоуборочной машиной стоял Элайджо, держа ружьё прямо перед спиной Джона, который стоял впереди и лишь ожидал своей гибели, смотря куда-то вдаль, кажется, пытаясь тем самым хоть немного смягчить тот самый неописуемый страх смерти.       — Чёрт, у него Джон! — со сбившимся дыханием проговорил журналист, понимая, что ситуация начинает накаляться.       Егор вновь медленно выглянул из-за камня, пытаясь тем самым уловить момент и понять, каким образом он может помочь другу вырваться из «лап» свихнувшегося фаната.       — Он не видит меня, — журналист начал медленно приближать камеру. — Чёрт, у Джона вид потрёпанный, но вроде не ранен.       Егор чуть с облегчением вздохнул, однако всё тот же голос вновь принялся эхом раздаваться по горной местности:       — Вы же не хотите, чтобы я начал стрелять по вашему другу? Просто выйдете, напишите мне книгу и я всех вас отпущу.       — Чёрт, что делать? — журналист вновь почувствовал покалывающую дрожь, медленно проносящуюся по телу. — Он стоит прямо за Джоном. Я не такой уж и стрелок, чтобы пытаться подстрелить его отсюда. Проклятье...       Егор слегка зажмурил глаза, пытаясь как можно быстрее придумать план действий, однако последнее мгновение пронесётся в сердце журналиста, как смерч, убивающий всё на своём пути:       — Мистер Линч, я пытался по-хорошему...

«Слышится громкий, оглушающий выстрел, который будто бы в ту же секунду обрывает всё, что когда-то было дорого журналисту»

      Егор в ту же минуту широко распахнул зелёные глаза, чувствуя, как по всему телу прокатился холодок, от которого на мгновение встал неприятный ком в горле. Журналист почувствовал, как сердце готово было выпрыгнуть из его груди, а дыхание будто вовсе остановилось на мгновение, отчего почувствовалось лёгкое головокружение. Однако осознание реальности всё же коснулось его сознания, отчего Егор в ту же минуту спохватился.       — НЕТ! ДЖОН, НЕТ! — душераздирающий крик, наполненный страхом за писателя, словно морской волной прокатился по горной округе.       Егор в тот же момент выбежал из-за камня, трясущимися руками держа перед собой револьвер, готовясь в любой момент сделать решающий выстрел. Однако, увидев лежащего на холодном снегу обездвиженного Джона, изумрудного цвета глаза журналиста в ту же секунду наполнились подступившимися горькими слезами. Он слегка отшатнулся в бок, чувствуя волну полного ужаса.       — Джон... Джон! — вновь принялся звать писателя Егор, однако тот не отзывался.       — Вы этого хотели, мистер Линч? Вы хотели, чтобы ваш друг погиб из-за вас при таких глупых обстоятельствах? Вам всего лишь нужно было выйти к нам и написать книгу, но вы... — Элайджо заметно ухмыльнулся. — Но вы предпочли пожертвовать своим другом, а ведь я предупреждал вас, чтобы вы ехали без него, но вы меня не послушали, мистер Линч.       — Заткнись, ублюдок, пока я не выстрелил в тебя! — голос журналиста заметно дрожал, а горькие, обжигающие слёзы сами собой покатились по холодному, побледневшему лицу.       — Вы мне угрожаете, мистер Линч? Так не хорошо... — мужчина медленно направил заряженное ружьё в сторону журналиста, готовясь нажать на курок.       Дрожащие руки Егора в тот же момент, бегло, без раздумий нацелились в сторону Элайджо. Раздался выстрел в правую ногу, отчего мужчина сразу же рухнул на холодный, беспощадно морозный снег, выронив ружьё, которое сразу же скрылось в заснеженном овраге.       — Джон! — вновь обратился к другу Егор, ожидая, что тот всё ещё жив, что тот всё ещё ответит на его душераздирающий крик, наполненный горькой болью.       Егор в тот же момент ринулся в сторону бесподвижно лежащего писателя, чувствуя, как его ноги слегка подкашиваются, а былой пушистый снег теперь лишь только обжигал мокрое от слёз лицо. Но сейчас это было абсолютно неважно – было важно знать совсем другое: он жив, он в порядке, он обязательно в порядке. Дыхание журналиста в тот же момент было готово полностью остановиться, лишь на мгновение отключив сознание, однако мысль, что Джон всё ещё жив, придавала ему сил бежать. Бежать, глотая холодный, морозный, колющийся в лёгких воздух.       — Джон! Джон, приятель! Джон...       Егор тут же склонился на колени над обездвиженным телом писателя, с ужасом в зелёных глазах наблюдая за истекающей из спины струйкой тёмно-алой крови на свитер, которая затем медленно стекала на падающий белый снег, придавая ему багровый оттенок.       — Джон! — журналист тут же начал трясти друга за плечо, будто бы пытаясь добудиться его. — Мать твою, Джон! Давай вставай, ты не можешь вот так умереть, не можешь вот так меня бросить!       Егор чувствовал, как силы медленно покидают его тело, а к мозгу медленно приходит полное осознание происходящего, хотя шок всё также преобладал над разумом парня. Журналист продолжал трясти друга, пока тот не подал признаков жизни, немного дёрнувшись, будто корчась от невыносимой боли.       — Джон? Ты жив? — на его залитом слезами лице появилась наивная, какая-то детская улыбка. — Мать твою, как ты меня напугал!       — Линч... — прохрипел писатель.       — Джон, т-ты как? — всё ещё дрожа от испытанного стресса, бегло бормотал Егор, снимая с себя куртку. — т-ты только не волнуйся, всё хорошо. Сейчас я п-попытаюсь остановить кровь, ты г-главное не отключайся, попытайся д-держать себя в сознании, слышишь?       — Линч... — вновь уже более тише позвал журналиста писатель.       — Джон, сейчас лучше помолчи и не двигайся, понял? — шоковым бодрым голосом говорил Егор, пытаясь держать в себя в руках, попутно стирая с лица уже холодные слёзы.       — Линч, да... — Джон тяжело вздохнул, зажмуривая глаза от боли, — да послушай ты меня...       — Нет, мы поговорим потом. Мы сядем и обязательно всё обсудим, — Егор вновь бодро взглянул на плавающий взгляд писателя, чувствуя, как у самого по-прежнему дрожат руки. — М-мы как обычно сядем и выпьем чай, а вечером сыграем во что-нибудь. Помнишь, ты ещё хотел в одно место съездить, в-вот мы и туда попадём. Т-только сначала тебе нужно в больницу, сейчас... — Егор принялся что-то искать в карманах, однако, вспомнив, что телефона с собой нет, вновь обратился к Джону, пытаясь игнорировать тот факт, что тот уже почти полностью находился в бессознательном состоянии, — сейчас я б-быстро сбегаю за телефоном и позвоню в скорую, ты...       — Слишком поздно... — на последнем дыхании чуть слышно молвил писатель и тут же опустил веки, попутно полностью расслабив кулак, который сжимался каждый раз, когда чувствовалась невыносимая, жгучая боль.       — Нет, Джон, у нас ещё есть время, верь мне, — Егор вновь наивно улыбнулся, кажется, всё также находясь в шоковом состоянии. — Джон, приятель? Джон!       Журналист вновь склонился над писателем. Он начал вновь тормошить его за плечо, однако тот уже не отзывался, отчего Егора вновь охватила паника.       — Мать твою, Джон! Ну не шути так со мной! Ну же, очнись! Ты должен очнуться, ты должен, Джон... — его голос начал ломаться с каждым криком, а в глазах вновь брызнули горячие, горькие слёзы, теперь уже капающие прямо на тело Джона, который уже не слышал его.       В попытках убедить себя в обратном, что друг ещё жив, что ещё ничего не потеряно, журналист принялся проверять пульс на сдавленном тугой верёвкой запястье писателя. Тишина. Эта тишина полностью разбила журналиста, полностью окунула его в бездну вечной боли, вечных страданий от собственного осознания, что именно из-за него Джон погиб... погиб в этих чёртовых горах.       — Нет! НЕТ! ДЖОН! — журналист принялся вновь теребить друга, чувствуя, как собственное сердце со всей силы сжимается, будто бы пытаясь полностью уничтожиться, будто корчась от боли, отчего Егор издал истошный крик, наконец поняв всё происходящее, которое теперь мёртвой хваткой принялось душить его изнутри.       Только сейчас он понял, насколько важен для него писатель, насколько сильно собственная душа тесно переплеталась с душой лучшего друга. Насколько былые ситуации, когда дорогой ему человек временами раздражал его какими-либо своими глупыми шутками или же поведением, стали для него нелепыми, на что можно было не срываться и не кричать. И только сейчас он понял, что именно ЭТО нравилось в нём. Нравилась его нежная улыбка, нравился его искренний смех и вечно задумчивый, загадочный взгляд небесных глаз, который каждый раз словно загорался чуть заметным огоньком при виде журналиста.       Егор впервые по-настоящему почувствовал, впервые понял, что всё это беспощадно быстро пролетевшее время с их первого знакомства, он лишь отрицал свои настоящие чувства, не сказав писателю три тех самых важных слова. Не успел. Оказалось слишком поздно: теперь перед ним лежал лишь несколькими минутами назад умерший дорогой ему человек, который больше никогда не сможет также, как и раньше искренне взглянуть на журналиста лучезарным взглядом голубых глаз.       — Почему я не сказал... — он тяжело вздохнул, всё также смотря на бездыханное тело, — не сказал ему раньше о своих чувствах?       Журналист вновь, всхлипывая, принялся проверять пульс, всё ещё не теряя надежду, что Джон может быть жив, однако тишина всё также беспощадно разрывала его душу на куски.       — Чёрт! — тут же выкрикнул Егор. — Нет, ты не можешь вот так просто уйти из жизни, просто не можешь, слышишь меня? Дыши, мать твою, дыши! Мы столько всего пережили и ты... Ты всегда дышал, но почему сегодня покинул меня?       Журналист принялся аккуратно переворачивать Джона на спину, при этом пытаясь держать перевязанную одежду на раненом от пули месте, кажется, всё ещё веря, что тот жив. Егор ужаснулся, широко раскрыв глаза, когда его взору были видны многочисленные синяки, разбитая губа, слегка пробитый лоб, из которого по-прежнему сочилась кровь, которая в некоторых участках лица уже успела свернуться. Это зрелище давало ему понять, что писатель неоднократно подвергался избиениям свихнувшегося фаната, но упорно держался, держался до последнего, пока не произошёл роковой выстрел.       — Твою мать, ч-что этот ублюдок с тобой сделал? — журналист, всё также пребывая в шоковом состоянии, аккуратно прикоснулся рукой к холодному бледному лицу писателя.       Егор медленно, с особой осторожностью, положил голову Джона к себе на колени, уже каким-то безжизненным, угасшим взглядом смотря на мертвенно бледное лицо. Его рука медленно прикоснулась к мягким каштанового цвета волосам писателя, которые иногда плавно развевались на холодом, жгучем, беспощадном ветру.       —Джон... — уже не в силах кричать, хриплым голосом проговорил журналист, видя, как на побледневшее лицо писателя медленно ложится холодный снег.       Егор медленно, с какой-то особой неуверенностью, склонился над лицом Джона, по-прежнему чувствуя, как его сердце готово разбиться на части от невыносимой утраты. Дрожащие губы журналиста медленно прикоснулись к холодным губам писателя, тем самым нежно и горько поцеловав их.       — «Что же я делаю?» — на мгновение пронеслось в мыслях Егора, отчего тот сразу же отстранился.       До конца осознавая всё происходящее, журналист с какой-то особой неприязнью к себе закрыл лицо холодными руками, с каждым разом всё больше начиная ненавидеть себя.       — Как же так получилось... Чёрт! Я не смог его спасти! Не смог, проклятье, не смог вытащить его живым и невредимым! Теперь его смерть только на моей совести, только я виноват в том, что он погиб!       Душераздирающий крик вновь принялся раздаваться по всей округе горной местности, наполняя её пережитой болью и огромной утратой, и лишь холодный, пушистый снег продолжал кружить в потоке морозного ветра, удаляясь куда-то в даль, в омут вечного страдания упущенного времени..»

«Спустя 10 дней»

«Глубокая ночь. Слышится лёгкое завывание ветра»

      Егор тут же вскочил на кровати, с некой настороженностью оглядываясь по сторонам тёмной, холодной комнаты. Тяжело дыша, журналист принялся слегка протирать ладонями заметно опухшие глаза.       — Чёрт, опять этот сон... — хриплым, словно прокуренным голосом проговорил он, устало потянувшись рукой к настольной лампе.       В тот же момент комната погрузилась в тусклое свечение, которое сразу же осветило практически всё, что находилось в комнате журналиста: большой беспорядок, словно Егор после приезда и вовсе ни разу не притронулся к какой-либо вещи, чтобы убрать её на место, а также куча опустошенных бутылок из под алкоголя и затушенных сигарет, которые лежали повсюду, отчего в комнате стоял достаточно неприятный запах перегара. До последнего, рокового события, журналист полностью был противником вредных привычек, однако сейчас сам примкнул к ним, кажется, ища в этом утешение: он так и не смог справиться с собственной болью, которая теперь не давала ему покоя ни днём, ни ночью.       — Как долго это будет продолжаться?       Журналист медленно потянулся за стоящей на журнальном столике недопитой бутылке крепкого алкоголя и сразу же залпом выпил её, слегка корчась от резкого ощущения спирта, проходящего по его телу. Затем он взял с комода сигарету и медленно, вдыхая табачный дым, закурил её, стараясь как можно больше вобрать никотина в лёгкие.       — Я ведь мог его спасти, — принялся рассуждать Егор, смотря в одну точку. — Хотя бы отговорить его ехать со мной и пусть он бы злился на меня за то, что не взял его с собой, но он был бы жив. Я мог бы попробовать выстрелить в того чёртового фаната, мог бы вовремя распознать те самые сигналы SOS, когда Джон стучал по этой чёртовой трубе. Но... Я ничего не смог из этого сделать, — журналист закрыл лицо руками, сжимая волосы.       — Это я убил его: когда каждая минута была дорога, я тормозил как придурок! Если бы я оказался на месте Джона, он бы смог спасти меня.       С каждым днём Егор будто гас на глазах: его былые выразительные глаза изумрудного цвета будто бы полностью выцвели, оставив лишь пустырь; лицо имело заметно нездоровый бледный оттенок; шелковистые волосы начали заметно часто ломаться и опадать, а сам он заметно сильно исхудал, отчего на лице появились ярко выраженные скулы: он практически ничего не ел, теперь лишь сигареты и алкоголь стали для него регулярным питанием, которые медленно убивали его. И никто, ни сестра, ни родители, не могли привести его в чувство, заставить хоть чуточку съесть что-нибудь. Временами, Егор и вовсе запирался на все замки и никого не впускал к себе в дом, не давая никому оказать себе поддержку, которая для него очень важна в эти тяжёлые дни: он привык переживать всё один, однако этот случай, изрядно подорвавший его жизнь, требовал посторонней помощи.       Иногда он вспоминал про камеру, которая уже десятый день нетронуто стояла на полке. Кажется, теперь он больше никогда не сможет притронуться к ней: ведь там записан момент гибели дорогого ему человека, момент, который оказался упущен и именно за который Егор винил себя все эти десять дней.       — И даже этот подонок остался жив... — вновь затягивая никотин, начал журналист, теперь уже смотря на совместное фото, стоящее на комоде. — А ты мёртв... Ты мёртв, Джон. Лежишь сейчас в чёртовом тёмном гробу, в сырой земле, на чёртовом кладбище.       Вобрав много никотина в лёгкие, Егор начал кашлять, однако тут же остановился.       — Ну хоть похоронили по-человечески. И народу я столько ещё не видал. Да и казалось мне, что ты жив, но... ключевое слово «казалось».       Насмехаясь над собственной болью, журналист устало улыбнулся. Он уже больше не мог плакать: слёз больше не осталось, эмоций тоже. Теперь он чувствовал себя человеком, который лишь существует. Существует наедине со своей болью, навечно раскрытой и незаживающей раной.       — Джон, знаешь, что самое обидное? Я ведь тебе так и не сказал этого, — Егор резко замолчал, снова задумавшись, но тут же словно пришёл в себя: — Я люблю тебя. Люблю и ничего не могу с этим сделать, и именно теперь эта любовь рвёт меня изнутри.       Журналист потянулся за новой бутылкой алкоголя, перед этим затушив и выкинув сигарету на пол.       — Я часто думаю, что ты хотел сказать мне тогда, перед тем, как навсегда ушёл из этой проклятой жизни, — он слегка сжал кулак. — И я не дал, не позволил тебе сказать этого. Я думал, что ты ещё успеешь сказать всё, о чём захочешь, но нет, надо было слушать тебя тогда, а не нудеть, что всё будет хорошо, хотя на самом деле ничего хорошего нет!       Егор со злости с силой ударил кулаком по столу, на котором стояла рюмка, отчего та мгновенно разбилась. С болью в опухших глазах, журналист принялся наблюдать, как на стол начали бегло опадать тёмно-алые капли, которые в тот же миг напомнили ему ту самую роковую ночь с багровыми пятнами на белом снегу.       — С этим надо покончить, Джон. Я больше так не могу, я не могу жить с чувством вины, с чувством, что тебя сейчас нет в живых, — Егор, словно свернулся в калачик, поджав к груди ноги, чувствуя, как его сердце вновь ноет, а душа разрывается на куски.       Журналист понимал, что так и не сможет смириться с тем самым фактом гибели дорогого ему человека, что никогда так и не сможет простить себя и двигаться дальше. С каждым днём он будет только больше мучаться от незаживающей раны, повторяющейся кошмарной картины. С каждым днём он только больше будет вливать в себя снотворные и успокоительные, алкоголь и никотин, отчего в конечном итоге вовсе сопьётся.       — Прости меня, Джон, но я должен сделать это, — Егор, пошатываясь от внезапного головокружения, медленно побрёл к ящику и без резких движений, с особой задумчивость, вытащил оттуда револьвер, когда-то принадлежащий Джону.       Это единственное, что осталось у него от дорогого человека. И это единственное, что сможет навсегда заглушить его боль, сможет избавить от чувства вины, обретя ему долгожданный вечный покой.       Журналист вновь сел на сбуровленную кровать, крепко обхватив руками револьвер, который он сам, будто бы не замечая этого, направлял в сторону себя, мечась трясущимися пальцами вокруг курка, словно слегка сомневаясь в правильности своего действия, однако сам прекрасно понимал, что больше не сможет жить со случившейся кошмарной историей. Затуманенный разум будто бы вновь и вновь твердил: «сделай это и тебе станет легче». И журналист слушал его.       — «Но как же сестра, родители?» — внезапно задумался он, всё также вертя в руках оружие.       Он понимал, что после совершённого самоубийства, он нанесёт огромный удар по собственной семье, которая и без того очень переживала за состояние Егора. Его взгляд каждый раз виновато опадал на пол, когда он задумывался, насколько больно и плохо будет родной сестре, как Лукас и родители воспримут его смерть, возможно, даже не смогут вынести утраты родного сына. Однако состояние алкогольного опьянения и сильной депрессии не давало ему полностью адекватно мыслить и анализировать свои действия. Сейчас для него было важно только одно – полностью и навсегда заглушить боль.       — Лили, прости меня. Мама и папа, спасибо вам за всё. Лукас, — Егор тяжело вздохнул, слегка прикрыв глаза, — надеюсь, ты станешь, как дядя Линч, — он устало улыбнулся, — но никогда не совершишь ту же ошибку, за которую тебе придётся расплатиться.       Он бегло протянул руку и вновь взял бутылку алкоголя, которая сразу же оказалась около его губ. Журналист принялся жадно, залпом выпивать остатки крепкой жидкости, дабы придать себе уверенности, чтобы наконец закончить задуманное дело.       — Ну вот и всё, — он громко поставил опустошенную бутылку на стол, — пора покончить с жалким существованием.       Чувствуя, как выпитый алкоголь начал заметно быстро ударять в голову, журналист бегло поднял револьвер и подставил его к виску. Палец тут же был приложен к нужной «кнопке», а мутный взгляд был ровно направлен на полку, где находилась выключенная камера. Тяжело вздохнув, Егор медленно закрыл глаза, понимая, что через секунду произойдет роковой момент.

«Он медленно, не спеша нажал на курок. Мгновенный оглушающий выстрел. В тусклой комнате повисла гробовая тишина»