one line

— джейке-ей, как же я скучал по тебе! как же хосок раздражает. бесят его руки на чонгуковом теле, бесит нескончаемая радость и энтузиазм, с которым его окликают. бесит забота с оттенком невыносимого материнского инстинкта. парень скрежещет зубами и натягивает поверх кривую лыбу, перекрывающую абсолютно все, что он мог сказать. сейчас им говорить вообще не о чем. говорить вообще не хочется. — ага, бывает. «я тоже» витает где-то рядом, но если по-честному — витает скорее из вежливости. тяжесть внутри не позволяет даже рукам сиротливо приютиться где-то в уголке хосоковского свитера — они безвольными плетями свисают вниз, так и не движимые желанием ощутить объемность собственной печали. выстраданные месяцы оказываются сущим ничем для парня напротив, кажется. и это как плевок в душу. вот эта вот беззаботность и радость. чонгук такой идиот, обожающий рамен и все, что связано с лапшой. все время хосок был вроде как для него, но оказалось, что он такой для всех. оказалось, что все — для хосока будто бы кто, а чонгук так, один из всех. никакой ты, чонгукки, не особенный, а даже если и да — есть особеннее. есть желаннее, роднее и интереснее. (у чонгука совсем нет желания бороться за мираж). они оба молчат на нарывающую тему, которую бы вскрыть и вырезать к матери всех чертей. чонгук не знает, почему молчит хосок, зато знает, почему сам — не намерен проделывать дыры в этой дамбе, которую усердно строил со своей стороны. он ни малейшего желания не имеет копаться во всем этом дерьме — просто нажать на слив и забыть, как страшный сон. хочет хосок быть глухонемым и делать вид, что все, как и раньше — пускай. чонгук не собирается перестраивать весь мир с нуля по кирпичику, его с трудом хватает на собственный — каждый день просыпается с планом, где есть пункты: задушить что-то светлое, что не дает отпустить на вольные хлеба; не вслушиваться в голоса окружающих людей; не искать в толпе; удалить из номерного списка. с большей частью справляется: номер удаляется, светлое душится, уши затыкаются наушниками. а глаза… глаза почему-то все равно всегда в болезненном поиске.