Выбор без сожалений

— Эй, четырехглазая, я везде искал тебя. Думал, вдруг ты утопилась. Ханджи хмыкнула. — Брось. Ты бы этого не хотел. Она сидела на плоском валуне, свесив вниз босые ноги. Ночной бриз трепал ее и без того находящиеся в беспорядке волосы, Луна двоилась в стеклах очков, придавая вид какого-то сказочного существа. Леви опустился рядом. Океан расстилался перед ним, бескрайней сверкающей гладью. Он до сих пор не мог толком понять, что ощущает, глядя на такое количество воды. — Точно не хотел бы. Ведь тогда ты останешься совсем один, — пробормотала Ханджи так тихо, что Леви даже не был уверен, что правильно расслышал, и прежде чем он смог осмыслить ее слова, громко спросила: — А где наши детки? — Веселятся у костра. Когда я уходил, они обсуждали, не опасно ли купаться ночью. — Но это ведь и впрямь может быть опасно! — С ними будет Микаса. Ханджи снова хмыкнула, жестом фокусника выудила откуда-то фляжку, отхлебнула сама и протянула Леви. Он принюхался, но не взял. — Бренди? Разве ты любишь бренди? — Не люблю, — чуть сипло ответила она, забирая фляжку, и добавила так, словно это все объясняло: — Это Эрвина. Леви с сомнением покосился на Ханджи. Взгляд помимо его воли задержался на ее шее, перламутрово-белой в лунном свете. Сделав глоток, Ханджи коротко выдохнула. — Эрвин тоже не любил бренди, — сказал Леви. — И тем не менее, я нашла початую бутылку в его кабинете, на книжной полке за «Историей Стен». Помнишь, такая здоровенная? Видимо, он был уверен, что никто в своем уме ее не станет читать. Леви не стал спрашивать, что в таком случае сподвигло саму Ханджи взять ту книгу. Просто молча отобрал у нее фляжку, отметив по весу, что там осталась едва ли треть, и осторожно пригубил. Он редко пил что-то крепче чая, но сейчас, глядя на захмелевшую, расслабленную Ханджи, ему отчаянно захотелось напиться. Неожиданно Ханджи откинулась назад, легла на спину, закинув руки за голову и блаженно потянулась, рубашка на ее груди облепила небольшие, но все-таки вполне себе явные выпуклости. Леви отвернулся, спешно прикладываясь к бренди. В голову снова полезли странные мысли, едва оформленные во что-то конкретное. Он давно не позволял себе таких мыслей по отношению Ханджи. Очень давно. Высокая, яркая, взбалмошная, безрассудная, беспорядочная, легко находящая общий язык с кем угодно — она представляла собой столь явный его антипод, что поначалу вызывала у него только безотчетное желание отодвинуться подальше, лишь бы его не затянуло в водоворот людей и событий, вечно бурлящий там, где появлялась Ханджи. Но подобно любому раздражителю, она неизменно привлекала его пристальное внимание. И Леви стал замечать в ней что-то помимо суматошной обертки: задумчивую грусть, опущенные уголки губ, когда никто не видит. А потом случилась третья или четвертая их совместная вылазка за Стену. Что же тогда произошло? Почему они оказались вдвоем на том дереве? Почему сражались, отрезанные от остальных? Почему Ханджи сорвалась вниз, почему падала? Этого он за давностью лет не помнил. Но навсегда запомнил момент, когда они оба обрушились в кусты, ломая под собой ветки. Помнил тяжесть и тепло ее тела, металлический запах крови, капающей из разодранной щеки, ее горячее частое дыхание на своей шее. Потом, когда она поднялась и протянула ему измазанную землей и кровью ладонь, он смотрел на нее снизу вверх и думал о том, что хочет узнать, какая она на самом деле под этой грязной одеждой. Это было столь же сложное и непонятное желание, как и сама Ханджи, а Леви не любил сложные и непонятные вещи, поэтому с тех пор он задвигал любые мысли о Ханджи далеко-далеко. И делал это настолько успешно, что вскоре стал воспринимать ее не иначе как некое бесполое воплощение хаоса — с должным уважением и осторожностью. И, в общем-то, никто из них никогда от этого не страдал. Леви сделал еще один длинный глоток. Алкоголь растекался по венам, принося опьянение — он знал, что это совсем мимолетно. Ну и пусть. Все также лежа на спине, Ханджи закинула ногу на ногу и болтала теперь обнаженной белой ступней в воздухе. — Мне хорошо, — сказала вдруг она. — Мне впервые за о-о-очень долгое время хорошо. Несмотря ни на что. И не смей все испортить. Леви поперхнулся. — Я не… Ханджи потянула его за локоть, принуждая лечь рядом. — Тогда заткнись и просто смотри на небо. За Стенами не осталось больше ни одного титана, Леви. Ни одного, представляешь? Так что мы теперь можем просто лежать и смотреть на небо. Леви чуть поерзал, устраиваясь, и тоже уставился вверх. Звезды, как заведенные, подмигивали ему, камень холодил кожу даже сквозь рубашку, но это было даже приятно. — Вообще-то, — нарушил он молчание, — за Стенами в данный момент находится аж целых два титана. И оба, кстати, не так далеко от нас. Он ждал, что она ответит что-то и начнется их обычная перепалка, но Ханджи нашла его ладонь и накрыла своей, переплетаясь пальцами. — Спасибо. — За что? — Он хотел добавить «четырехглазая», но почему-то не смог. Говорить неожиданно стало трудно. Она приподнялась, превратившись в темный, подсвеченный Луной силуэт, другую руку положила ему на грудь, там, где сердце. Леви застыл, сбитый с толку ее действиями и тем, как сильно тело отреагировало на ее прикосновения. Ханджи больше не была той Ханджи, которую он знал столько лет, к которой привык. А может он на самом деле и вовсе не знал ее? Ханджи придвинулась к нему вплотную, неловко ткнулась губами ему в скулу. — За то, что ты рядом. «Охереть, — подумал Леви. — Что же ты творишь? Нам нельзя...» — У меня больше никого не осталось, кроме тебя, — срывающимся шепотом сказала она, прижавшись щекой к его щеке. «Поэтому ты хочешь переступить эту черту и привязать меня к себе еще сильнее? Чтобы я попросту сдох, если еще и с тобой что-то случится?» Уголком рта Леви ощутил влагу. Непроизвольно облизнулся. Соль? — Ты что, плачешь? — Нет, — пробормотала Ханджи, упираясь лбом ему в плечо. Рубашка в этом месте мигом промокла. Она и впрямь не плакала. Тихонько выла, скорчившись, как младенец, сотрясаясь всем телом, цепляясь за него, как за что-то незыблемое. Его сердце рвалось в клочья от этих полных безнадежной, неизмеримой тоски звуков. Но он только сильнее прижимал Ханджи к себе, одеревеневшими пальцами гладил по голове, пока она не затихла. Он не умел быть нежным, никогда и ни с кем не пытался быть таковым, но сейчас с его души словно сходила старая кожа, иссеченная шрамами жесткая шкура, обнажая что-то новое, ему самому не вполне понятное. А потом все изменилось — Леви почувствовал миг озарения, миг выбора, когда перед ним, будто раскрытые карты на столе, лежало полное печали будущее: изломанное женское тело на земле; треснувшее стекло очков; навсегда потухший взгляд. Он мог бы уйти сейчас. Просто встать, спуститься вниз к костру, к юным чужим мечтам. И никогда больше не получить шанса ощутить вкус ее слез, увидеть ее настоящую, разгадать, присвоить себе. Леви опустил голову и нашел губами горячие губы Ханджи. Он снова сделал свой выбор. Без сожалений.