Милосердие

Бар «Шарлотта» походил на мерзкую клоаку. Сырое, воняющее отходами и тухлой водой помещение занимало пятый уровень парковки, которую забросили лет пятнадцать назад, когда океан затопил прибрежные территории и вплотную подступил к башням. Ставший бесполезными железяками наземный транспорт отправили на переработку, а остатки вертостингов переместили на верхние уровни. Долгое время обитателями паркинга были крысы и бездомные с побережья. Теперь здесь обосновался бар для нищебродов. Отвратительное зловонное место, где получить заточкой в печень так же просто, как подхватить инфекцию, которая за месяц отправит в лучший мир. Броди помнил, как парковку наспех переделывали, чтобы успеть до сезона штормов. Из кровельных ржавых листов сооружали стены, монтируя их в железный каркас башни и пробивая окна-дыры с загнутыми наружу острыми краями. Днём здесь стояла адская духота. Два скрипучих вентилятора высоко под потолком без толку гоняли потоки спёртого воздуха, а в дни штормов и вовсе были отключены. Время штормов — особое. В «Шарлотту» в такие дни было не пробиться, и чтобы промочить горло или спустить заработанные гроши на более-менее здоровую шлюху, требовалось прийти пораньше и занять очередь. В дни штормов всегда были скидки и настойки из химии с подмешанными в них наркотическими препаратами, призывно расставленные на полках. Напитки на любой вкус, в зависимости от цели, и услужливая полуголая барменша, готовая, приветливо улыбаясь, плеснуть их в стакан. Броди редко захаживал в подобные заведения в дни бурлящей молодости, а сейчас был уже слишком стар и для любовных утех, и для пьяных посиделок. У него и денег оказалось ровно на стакан мутного дерьма, которое грудастая официантка с пренебрежением поставила перед ним на стол. Всё, что осталось ему, — с долей зависти, а чаще сочувствия смотреть, как оголодавшие мужчины ёрзают на стульях в ожидании своей очереди. И глядя на них, полных похоти и вожделения, он всё больше укреплялся в правильности принятого решения. Скот, в который превратились люди, не стоил жалости, а для тех, у кого ещё сохранились остатки разума и совесть, то, что случится сегодня, станет милосердием в высшем его проявлении. Броди ценил человеческую жизнь. Он не считал себя бездушным монстром. Или убийцей. Теперь нет. Это наилучший выход из критической ситуации, в который раз убеждал он себя, даже сейчас продолжая просчитывать возможные варианты. И в то же время понимая, что лучше не начинать копаться в разумности своего решения слишком глубоко, иначе жалость и сомнения поставят под угрозу милосердный план. Размалёванные граффити стены трепетали под ударами волн. Тонкие листы хлопали друг о друга под порывами ветра, создавая скребущую какофонию вместе с переливами гитарных басов из музыкального автомата и шумом голосов пьяных посетителей. Спрятавшись в тёмном углу, Броди вертел в руках невысокий стакан. Невесёлые мысли, одолевающие всякий раз, когда он выбирался в башню из своих затопленных руин, сегодня грызли особенно сильно. Разве такую жизнь они хотели для своих детей? Разве об этом мечтали, когда тысячами гибли ради надежды на лучшее будущее? Он всё не мог забыть, как молоденькую девочку с затравленными глазами втолкнули сегодня в клетку, завешанную замызганной портьерой, вручив небольшое ведро, тряпку и ковш. Ей едва восемнадцать, подумал Броди в тот момент, а может, и меньше. На нижних уровнях мало кто выполнял распоряжения о допустимом возрасте согласия и придерживался прочих законов, принятых для защиты детей. Для этой девочки смерть — милосердие. Он бы не допустил такой жизни для своей дочери и радовался, что не имеет детей. Но даже если бы они были, Броди не допустил бы подобного. Он знал, как убить быстро и без боли. Это не жестокость. Это милосердие. Его рука бы не дрогнула. Стиснув изуродованными артритом пальцами стакан, Броди впился единственным глазом в грузного пыхтящего мужика, не отводящего жадного взгляда от клетки. Неправильно это. Недостойно. Будь он моложе, разбил бы извращенцу его слюнявый рот о стойку. Тяжело вздохнув, Броди отпил химического дерьма и мельком глянул на электронное табло над барной стойкой, неминуемо отсчитывающее время до комендантского часа. Такая теперь жизнь. Слабое оправдание этой мерзости, но другого у Броди не было. Мальчикам нижних уровней одна дорога — пробивать тоннели в горах либо искать на малых глубинах железо и другие ценные вещи, а девочкой родиться — тяжёлая доля. Торговать собой или убивать себя на мужской работе, которая за пару лет превращает красавицу в больную, не нужную никому женщину. А больным лучше прыгнуть в тёмные воды, чем медленно умирать от голода и прогрессирующей болезни, выкашливая свои лёгкие. Он с омерзением глянул на то, как за столиком напротив мужчины жадно поглощали куски мяса. Мясной сок стекал по грязным пальцам, жир блестел на щетинистых подбородках. С отвращением Броди подумал, что им плевать, откуда куски на их тарелках, как и какого пола тела, принимающие их члены. Заработать и потратить деньги здесь или уровнем выше — предел мечтаний и возможностей для озлобленных нищебродов. А богатым дела нет до деградантов, выживающих в полузатопленных секторах. Теперь они жили так. О прошлом никто не вспоминал. Да и кто из ныне живущих помнил о курсирующих между континентами скоростных поездах или блестящих шаттлах, уносящих всех желающих в куполообразные орбитальные города? Броди считал, что не осталось никого из людей, кто помнил бы долгую изнурительную войну и предательство союзников. Удары по планете сверхдальним высокоточным оружием уничтожили остатки былого величия, и никто из живших некогда с землянами бок о бок не прислал спасательные крейсеры. Трусы и подлецы предпочли бежать или заключить с врагом мирные договора, сдав свои планеты без боя. Иногда Броди думал, что им следовало поступить так же, ведь когда к Земле прибыл союзный руанский флот и неожиданно открыл огонь по орбитальным базам — исход войны был предрешён. К чему привёл глупый патриотизм? Чем обернулись призывы сражаться до последней капли крови? Жалкая горстка землян теснилась в перенаселённых башнях, с каждым годом всё больше уходящих под воду. Разве это жизнь? Это отсроченная смерть. Глубоко в душе Броди продолжал верить, что ещё не всё потеряно. Правительство не может сидеть сложа руки и ждать конца, рассуждал он всякий раз, когда отчаяние накрывало с головой. Наверняка сохранились технологии, способные передать сигнал бедствия другим Мирам. Возможно, когда-нибудь помощь придёт. Возможно, ещё будет кого спасать. Броди покосился на снующую за стойкой барменшу. Высокая светлокожая красавица Арат, такая непохожая на земных женщин, потемневших от тяжёлой работы под палящим солнцем, разливала напитки, ловко уворачиваясь от жадных мужских рук. Она казалась нежной и слабой, но Броди знал: у этой твари много личин и единственная программа, для которой она создана, — разрушать. И если она выбралась из своего криококона, то времени у него не осталось. Память безжалостна, беспощадна. От прошлого не убежать, его не забыть. Воспоминания, как хищные звери, вгрызались в мозг тысячами острых зубов, когтями выцарапывали из потаённых уголков пережитый ужас. Броди пронзало вспышками фантомной боли, сердце сжимало ледяными тисками. В пропахшей потом, наполненной смрадным воздухом клоаке Броди заколотило так, словно он вновь находился на аванпосте на Юрге, планете, где смертельный холод убивал за считанные минуты. Так же быстро, как, хладнокровно и беспощадно, убивали бессмертные ассасины, облачённые в антрацитовую броню. Но без боевого облачения Арат вызывала противоречивые чувства. Вместе с леденящим ужасом Броди охватывало трепетное восхищение, которое чувствует мужчина при взгляде на красивейшую женщину. Разве можно предположить, что перед тобой опасная тварь, глядя в такие невинные глаза? Невозможно, если не знать, что под личиной мнимой беспомощности скрыта идеальная смертоносная ловушка. Броди помнил, с какой скоростью был перебит разведывательный отряд, посланный в одну из крепостей в галактике Млечный Путь. Три женщины против двадцати опытных солдат. В той мясорубке он потерял глаз и ногу, не успев ни разу выстрелить. И вот он вновь столкнулся со своим кошмаром. И сейчас ему никто не поможет. Броди увидел её случайно, когда приплыл в башню продать поднятое с малых глубин железо и заодно закупить продуктов. Стоял жаркий день, и он неспешно болтался по пристани между торговых шатров, когда приметил женщину, выделяющуюся из толпы высоким ростом. Она стояла чуть поодаль и смотрела в океан, пока взгляд Броди метался по её рассыпанным по плечам волосам, серой майке с ярко зелёными вставками и штанам, заправленным в высокие ботинки на рифлёной платформе. Он знал, кого видел, но не мог поверить своим глазам. Броди в смятении щипал себя за руку, но женщина продолжала стоять на пристани и смотреть в океан. А когда она повернулась боком, Броди увидел тату на её предплечье, чуть ниже локтя. Руанский знак, обозначающий ассасина высшей категории — космического охотника. Тогда он остолбенел от шока и ужаса. Он бы закричал, если бы спазм не сжал горло. Его швырнуло в прошлое, будто он за миг преодолел миллионы парсеков и встал лицом к лицу со своим кошмаром. Броди чуть было не побежал к военному патрулю, который неспешно прохаживался рядом, следя за порядком торговли, чтобы рассказать о ней, но вовремя спохватился. Если бы он сообщил об этом, его бы повели на допрос и захотели бы узнать, откуда такая информация у старика, захотели бы выяснить, кто он сам и почему ещё не гниёт в шахтах. Спустя несколько дней Броди нашёл её в «Шарлотте». Тварь затаилась в самых низах башни. Там, где её никто не найдёт — некому искать. Там, где она невидима, и никому не узнать, что она выжила. Здесь никто не помешает ей выполнить предназначение, когда придёт время. Все, кто мог помешать, все, кто видел таких, как она, лицом к лицу, давно мертвы или одряхлели настолько, что сил хватает лишь для поддержания собственной жизни. Броди сжал кулаки и снова глянул в сторону бара, вдруг наткнувшись на полный ненависти взгляд руанки. Её глаза потемнели, зрачки на мгновение вспыхнули серебристым светом. Броди съёжился на стуле, дыхание перехватило, когда он ощутил волну энергетического удара. Тело обмякло и взгляд затуманился. Мучительная боль, которую невозможно забыть, почувствовав единожды, вспыхнула в голове. В черепную коробку будто вонзили тахионный клинок и медленно проворачивали, выжигая мозг, превращая его в кипящую кашу. Он едва не закричал, сжимая в кулаки дрожащие пальцы, и беспомощно откинулся на стуле, не в состоянии изгнать руанку из своей головы и спрятать от неё свои мысли. Арат вычислила его, что было неудивительно, если знать возможности твари. Получив информацию, она отвела взгляд, и Броди смог наконец вдохнуть. Последствия атаки накатили моментально. Слабость разлилась по телу, в ушах зазвенело, тошнота подкатила к горлу. Он был слишком стар и слаб, чтобы пережить это ещё раз. Броди опустил глаза на широкие наручники на её запястьях — обслуживающий персонал не имел права выходить из своей зоны. Встроенные в браслеты устройства подадут оглушающий болевой разряд при попытке нарушения и непослушания. Но ассасина это вряд ли остановит. Даже если руанка получит запредельный разряд, ей с лихвой хватит времени на последний рывок. Арат сломает ему шею или вырвет сердце, с лёгкостью пробив рёбра, если доберётся до него. Нельзя допустить, чтобы это случилось. Он, видимо, сошёл с ума, если забыл, на что способна тварь, совсем потерял осторожность, придя в «Шарлотту» убедиться, что она всё ещё здесь. Они снова посмотрели друг на друга. Красивое лицо Арат исказилось в злобном оскале, показав истинную сущность. Она резко подалась вперёд, словно хотела броситься к нему, перепрыгнув через барную стойку, но остановилась. Не восприняла намерения дряхлого старика всерьёз? Решила, что это провокация? Броди помнил, на что способны руанцы. Они рождены воевать и не знают страха смерти. А их ассасины и вовсе не люди, а мутанты или бионики с разной степенью встроенной защиты, в зависимости от назначения. Раньше Броди не составило бы труда распознать ассасина, но оберегаемые с особой тщательностью приборы, которые он снял с разбитого крейсера после войны, уже не работали. Да и кто поверил бы ему? Его и слушать не стали бы, сочли бы выжившим из ума и заперли в шахтах, заикнись он о руанцах-ассасинах, затаившихся на планете. Потому и выбора у него не было. Кто, если не он, может спасти умирающий мир? Он — единственный в этом секторе, у кого есть доступ к «Последнему рубежу». Он должен быть милосердным. Броди потёр грудь, чувствуя, как пульсирующая волна боли перемещается из головы глубоко под рёбра. Он отдавал себе отчёт, что только что — возможно, по причине своей дряхлости — невероятным чудом избежал смерти. Неужели Арат действительно сочла его мысли глупыми патриотическими фантазиями? Он осторожно покосился в сторону барной стойки — Арат за стойкой уже не было. Вместо неё обслуживала клиентов грудастая темнокожая девица. Броди обеспокоенно глянул на часы, допил напиток и поднялся. Пора. Он бы с радостью посмотрел, как тварь будет биться в агонии, но даже знать, что это случится, — ни с чем не сравнимое удовольствие. Улица встретила его солёными брызгами и сильным горячим ветром. Броди согнулся, придерживая рукой старую замызганную бейсболку — драный раритет, найденный много лет назад. Фонари скрипели, раскачиваясь на толстых цепях, тускло освещая пустую пристань. Патрульные катера гулко бились бортами о железные балки. Броди заторопился — до сигнала осталось недолго. Он прошёл по узкому проходу, держась за толстый канат, обошёл самодельную пристройку нижнего яруса пристани и спустился по шаткому трапу к своему катеру. — Ты погибнешь в шторме, глупец! — услышал он насмешливый голос смотрителя пристани. — На такой колымаге ты и мили не пройдёшь! Броди усмехнулся, не поднимая головы и продолжая отстёгивать магнитные крепежи тросов. Катер опасно накренился, лишённый равновесия, волны развернули его, корпус ударился о причал, заскрежетал металлом о металл. — Старый дурак! Броди смотал трос и проворно заскочил в рубку. Эта старая колымага только на вид была таковой. Если бы кто-то сунул любопытный нос во внутренности его катера, то увидел бы то, что делало «колымагу» непотопляемой. Но подобное знание приводило к неминуемой смерти каждого, кто осмеливался покуситься на его собственность. Броди взял курс на затопленные руины, и вскоре его катер исчез в огромных волнах океана.

***

Броди не услышал взрывов, потрясших башни Калифорнийского сектора, не почувствовал чудовищных толчков, вздыбивших океанское дно. Не увидел осветивших горизонт красно-оранжевых столбов пламени и поднявшуюся следом гигантскую волну. Его катер летел сквозь шторм в открытый океан на автопилоте, который Броди поставил за пару минут до того, как его бионическое сердце милосердно остановилось.