Единорог

Рема скользил тонкими длинными пальцами вдоль гигантского ствола голубовато-розового имитатора конского пениса. Очевидно, это был хуй единорога. — Нравится игрушка? — спросил Рема, бросая хитрый взгляд на полуголого Павла, стоящего на коленях лишь в одних штанах. — Думаешь, хорошо будет сидеть в тебе? Неплохой размерчик? Под стать такому большому мальчику, как ты? Поглядывая то на бесстыдные поглаживания огромного дилдо, то на облизывающего губы Рему, Павел краснел. Павел был шире Ремы раза в два — не из-за жира, боже упаси, а из-за старательно накаченных мышц. Правда, ростом не вышел, за что и дразнили в школьные годы. Именно так они и познакомились — Рема был в тусовке опускающих несчастного — тогда еще щуплого — низкорослика. Видимо, планируя надрать задницы недоброжелателям, в особенности Реме, Павел и провел несколько лет после школы, больше внимания уделяя телу и внешности, нежели дальнейшей учебе в вузе: посещал спортзал и питался белковыми коктейлями. Так что мозги особо не тренировал, упустил из виду. И зря. Потому что вот куда привели тренировки тела: гора мышц стоит на коленях перед журнальным столом, на котором гордо возвышается член единорога, и пускает слюни на мечты о том, как бывший враг вгонит ему гигантское дилдо по самые силиконовые конские яйца. Безмятежно улыбаясь, Рема взял смазку и, выдавив на крутую головку мощного цветастого конского фаллоса, принялся размазывать. Павел следил за плавными движениями пальцев, за растекающейся и растирающейся по дилдо смазке, словно загипнотизированный. Наверное, представлял, как склизкая махина расширяет и раскурочивает его задний проход. С безжалостной ретивостью коня. — Ну что ты молчишь, малыш? Расскажи, как тебе нравится новая игрушка. Рема взял розово-синий фаллос за основание и, протянув через журнальный стол, коснулся смазанным концом плотно сжатых губ Павла. Тот вздрогнул от увесистого тычка и провел языком по губам, слизывая отпечаток смазки. — Банан? — догадался Павел. — Да, хуй единорога теперь с банановым вкусом, — рассмеялся Рема. — Нравится? Не помню, как ты относишься к бананам? — Нормально, — пожал плечом Павел. — Я видел, как ты уплетаешь их после своих тренировок. Набиваешь щеки, словно хомяк, и только потом жуешь… Не хочешь набить щеки банановым хуйком единорога? — Рема помахал блестящим кончиком фаллоса у лица Павла. Павел, не разрывая зрительного контакта с Ремой, медленно приоткрыл рот, ведя губами по головке, постепенно плавно проскальзывающей внутрь. Когда грибовидная головка прошла, Рема толкнул глубже — и Павел дернулся, резко вдыхая. С растянутым до предела ртом, глотающим голубовато-розовый конский член, Павел выглядел крайне забавно. Потыкав еще немного в недоступную для такого большого отростка глотку и дождавшись, когда слюна начнет стекать из уголков рта на подбородок, а из глаз просочатся слезы, Рема взял смартфон со стола. — Такой уморительный сейчас, — сказал он, водя пальцем по экрану. — Хочу запечатлеть на память. Можно? Павел утвердительно моргнул и попытался кивнуть. Щелчок вспышки увековечил момент, который в будущем мог бы разлететься по порносайтам для извращенцев и остаться там навсегда. А пока же станет изображением контакта. Рема вытащил кончик дилдо, и Павел начал сглатывать слюну и вытирать тыльной стороной ладони подбородок. — Ну как? Вкусно? — спросил Рема, возвращая дилдо в стоячее положение на стол. — Как банан, — пресно ответил Павел, будто у него член в штанах еще не подрагивал от наступающей эрекции. Рема был уверен, что подрагивал. Он знал Павла, эту сучку, как облупленного. Они знакомы еще со школы. Там их связывали прочные отношения вражды и ненависти друг к другу. Хотя Рема был старше Павла на два года и не должен был, конечно, глумиться над маленьким мальчиком. Но все глумились — и Рема тоже. Это скрашивало унылые школьные будни. Правда, в школе никому не приходило в голову делать с мальчиком того, что Рема делает с ним теперь. И — говоря в защиту — Павел пришел к бывшему агрессору сам. Предполагается, хотел навалять. Но просто рухнул в ноги и попросил унизить, как раньше или даже больше. Ну, унижать и оскорблять — это то, что Рема умел отлично. Проблема заключалась лишь в том, что Павлик так… хм, вырос за эти несколько лет… преимущественно вширь. И Рема находил это чересчур смешным и нелепым: туша гориллы ползает на коленях перед ним — стройной, худосочной, утонченной и миловидной няшечкой, ха. Сначала он хотел послать чмошника, да тот так прицепился, будучи готовым даже бесплатно горбатиться горничной, протирая собой полы, что пришлось пойти абсурдному желанию школьного врага навстречу. И Рема не пожалел — и в конце концов нашел свое удовольствие в издевательствах над более сильным физически, над внешне брутальным качком. Рема продолжил ласкать двумя руками огромный цветастый отросток. Взгляд Павла становился всё более растерянным, недоумевающим. Павел елозил, стоя на коленях, и периодически смачивал губы языком, всё больше выдавая напряжение и нетерпение. Отвечая на незаданный вопрос, Рема пояснил: — Мне так нравится гладить его! Такой большой, мощный, упругий. И смазка делает его слизким, гладким, скользким… Так приятно, будто настоящую лошадку гладишь. — А… я? — осмелился спросить Павлик. — Ты? А что ты? У тебя же нет такого хуя, — широко улыбнулся Рема, глядя прямо в глаза. — Его в качалке не накачаешь, не так ли, малыш? И все эти мышцы — бессмысленные бугры на твоем теле — на руках, ногах, животе, заднице… не добавляют тебе самоуважения, потому что у тебя нет большого веселого хуя, который можно положить на всех тех, кто считает тебя дерьмом. — Погладь меня. О, сегодня Павлик был очень смелым! С каждой встречей становится всё смелее. Пользуется благодушием и мягкосердечностью, избалованный мальчик. Рема поднял бровь, отвечая на взгляд, но не прекращая плавных движений на фаллосе коня. — Пожалуйста, Рема. — Видимо, Павлик решил, что Рема ждет волшебное слово. — Пожалуйста, погладь меня тоже. — Ты хочешь быть моей лошадкой, Паша? — лукаво, понижая голос, спросил Рема. — Да, Рема, пожалуйста, погладь меня и покатайся на мне. Я хочу быть твоей лошадкой, — ерзая на коленях, четко, с воодушевлением и на одном дыхании проговорил Павлик, вызывая у Ремы смех. Мальчик так быстро выдрессировался. Раньше и слова не вытянешь, а сейчас Павлика иногда пробирает вдохновение — и он шпарит все эти пошлости как на духу, почти даже не краснея. Конечно, конский хуй веселой расцветки — отличный источник вдохновения. — Ты будешь пони, глупым толстым пони, — рассуждал Рема, оглядывая сидящего на коленях Павла. — Или нет. Осликом. Ты будешь осликом, Паша. Осликом, да, — засмеялся Рема. — Хорошо, я буду твоим осликом. Еще бы он не был. В противном случае ему пришлось бы скакать домой и играть в одиночестве. — Отлично. А ты хорошо подготовился, чтобы на тебе можно было покататься? Павел смутился, но кивнул. — Точно хорошо? — Да, очень хорошо. — Тогда встань, спусти штанишки, нагнись и покажи мне, как ты подготовился. Павел послушно поднялся, повернулся спиной и, оголив зад, нагнулся. Рема знал, что такая поза невероятно смущает Павлика, но нравится ему за то, что не надо смотреть в глаза и выдавать степень смущения красными щеками. — Я не вижу, глупый ты осёл. Раздвинь задницу. Нет, я не об этих… непонятно зачем накаченных штуках... Я о дырке, тупица. Раздвинь дырку, я хочу видеть, какой ты у меня доступный. Павел просунул указательные пальцы и растянул края ануса в стороны, слегка приоткрывая чистое и хорошо разработанное отверстие. Поглаживая дилдо, Рема разглядывал Павла. Они развлекались более пары дней назад. А дырка всё еще была покрасневшей по краям и растянутой. Либо Павел играет сам с собой, либо он ему не верен. Не то чтобы Рема ожидал от этой распухшей на стероидах шлюшки какой-нибудь верности. За растянутым сфинктером, проход то сжимался, то расширялся, но Павел покорно стоял, демонстрируя степень своей распущенности и распутства, в ожидании следующих команд. Рема, конечно, не спешил, продолжая задумчиво ублажать фаллос единорога. — Засунь по два пальца каждой руки и распахни дырочку получше, я хочу видеть больше. Павел просунул еще и средние пальцы и с силой развел края, открываясь значительно шире. — Молодец, какой послушный глупый ослик! Ты знаешь, как общаются ослики? Тишина. — Знаешь. Скажи мне по-ослиному, как ты счастлив быть послушным. — Рема, это… Я не уверен, что… — заикался Павлик, подбирая подходящие слова. — Это слишком… слишком… Руки и пальцы, покорно удерживающие дырку распахнутой, подрагивали. — Унизительно? Слишком унизительно? — любезно подсказал Рема. Павел кивнул, но, вспомнив, что стоит спиной, то есть задом, к собеседнику, озвучил: — Да. — Но ты же хочешь быть хорошим осликом… И не хочешь меня разочаровать, не так ли? — Так. — Тогда будь хорошим осликом и поговори со мной как осёл. Павел тяжело вздохнул и тихо неуверенно произнес: — И-а, и-а… Задний проход, растянутый пальцами, сжался внутри пару раз. — Как-то это уныло прозвучало и неправдоподобно. Будто ты совсем не рад быть хорошим осликом для меня… — Иа-иа! Иа-иа! Иа-иа! Дырка ритмично и быстро сжималась, пока Павел изображал ослиные крики на потеху Реме. — О да, теперь я верю, что ты счастливый ослик, ожидающий случки! — рассмеялся Рема, отвлекаясь от поглаживания дилдо и поднимаясь. — Так и стой, пока я не вернусь, ослиная потаскушка. И кричать не забывай, подзывая жеребца с большим елдаком. Рема ушел в спальню, где, не снимая домашней одежды, натянул розово-голубое кигуруми единорога: просунул ноги в штанины, руки в рукава, застегнул молнию и накинул капюшон с мордочкой, ушами и рогом. Схватив подготовленную сумку, Рема вернулся к ожидающему его послушному Павлику. — Иа… — уныло, со вздохом сказал ослик, слыша шаги. Паша повернул голову в сторону Ремы и, кажется, обомлел, чуть не выпустив дырку из пальцев. Смотрел, буквально открыв рот. — Ты чего?.. — отупело спросил он в конце концов, наблюдая, как Рема в костюме единорога ставит температуру кондиционера на несколько градусов ниже. — Да здесь внутри жарко, малыш… — пробормотал Рема в ответ, оттягивая ворот голубой шкуры. — Нет, я про… про это. Про одежду. Твою одежду. — Ох. Нравится? — улыбнулся Рема, вертясь перед всё еще терпеливо стоящим в позе Павликом. — Ты дождался своего жеребца. Твои брачные крики сработали. И как удачно: ты призвал единорога! На счастье, наверное. Рема положил ладонь Павлу на спину и похлопал. Через мгновение оба рассмеялись. — Р-рема… Пожалуйста, — сквозь смех и слезы пытался сказать Павел. — Позволь мне вытащить пальцы. Я больше не могу. У меня болят руки от напряжения. Пожалуйста. Немного успокоившись, Рема наклонил голову и посмотрел на задницу осла, призывающего единорога. — Но если ты уберешь руки, нам нужно будет чем-то другим раскрыть твою дырку. Даже не представляю, чем бы еще это можно было сделать… Павел проследил за взглядом Ремы и увидел лежащую на полу большую сумку, которую тот принес. — Там… что-то есть? — предположил Павел с любопытством. — О, там определенно что-то есть, — передразнил глупого осла Рема, присаживаясь у сумки и открывая ее. Несколько бутылок со смазкой. Ремни. Голубые. Влажные салфетки. Коробка бумажных салфеток. Всё добро Рема, особо не спеша, вываливал на журнальный стол и раскладывал. — Рема, когда я попросил… Ну, это. Пожалуйста, — смущаясь и пытаясь быть как можно деликатнее, напоминал о себе Павел. — Когда я попросил… Я имел в виду прямо сейчас. Вот прям сейчас. У меня трясутся руки. Я больше не могу. Пожалуйста. Игнорируя осла, Рема продолжал монотонное дело. Аккуратно разложив предметы, он снова присел и окунулся в сумку. — Иа-иа! Иа-иа! — попытался Павлик по-другому. В новом исполнении крики звучали как SOS. Наконец Рема извлек железный — совсем не веселый, не голубой и не розовый — расширитель. — Как думаешь, подойдет? — спросил Рема, вертя прибор. — Да! Да! Подойдет! — А волшебное слово? — Пожалуйста, Рема. — Что — пожалуйста? — Пожалуйста, расширь меня этой штукой и позволь убрать пальцы! Павел еще не успел закончить просьбу, как Рема, недолго думая, со всей дури вогнал ему в задницу холодную железку. Павел вскрикнул от неожиданности: — Бля-адь! — Тц-тц, — предосудительно поцокал Рема. — Что за грязный ротик у малыша? — И хлопнул по обнаженной ягодице ослика с хлестким звуком. Павел замер, прикусив губу. — Можешь убрать руки, — позволил Рема, и Павел тут же послушался. — Ты глупый слабый осел, использующий мышцы лишь для декора. Рема достал влажную салфетку и кинул ослу. — Вытри. Пока Павел старательно вытирал пальцы, Рема притащил мусорную корзину и поставил рядом с журнальным столом. Очистив пальцы, Павел выбросил салфетку. — Дай руки, — вдруг потребовал Рема, будто родитель обращался к маленькому проказнику. Павел практически бездумно покорно протянул руки ладонями вверх. Рема еще раз протер салфеткой. — И не закатывай мне глаза, — возмутился он. — Ты грязный осёл. Будешь считать себя самым умным — будешь бегать с раскрытой дыркой до ванной и мыть руки там. Разведя створки ректального зеркала и зафиксировав их, Рема широко распахнул задний проход Павла. — Может быть, мне тоже нужно было заморочиться на какой-нибудь костюм… — пробормотал Павлик, явно с завистью оглядывая веселое кигуруми. Рема, в свою очередь, оглядел Павлика и заключил, махнув головой: — Нет, не нужно. Павел надулся. Ну, собственно, чего он хотел? В чем смысл ослу наряжаться ослом? Рема перевел взгляд на раскрывшийся шире, чем раньше пальцами, красный туннель. Можно было просунуть два пальца и не коснуться стенок кишки — вот так широко был выставлен напоказ Павлик. — Скажи, мой глупый осёл, каково это — с такой распахнутой дырой, которую ты ничем и никак не можешь прикрыть? Расскажи мне, я хочу знать, что ты чувствуешь, так бесстыдно демонстрируя свои грязные внутренности, пульсирующие и нуждающиеся в еще большем растягивании и грубом трении? Павел судорожно вдохнул и выдохнул. Его болтающийся между ног член дернулся. — Ну же, я жду! — Рема еще раз хлопнул своего тупого осла по твердой напряженной ягодице. Гора бесполезных мышц проныла и дрогнула. Это было забавно. Павел выгнул спину и слегка запрокинул голову. — Я… — Ты — что? — Я хочу… Трахни меня, пожалуйста, Рема! — Это не ответ на мой вопрос, ты, глупая ослина, — снова хлестнул ладонью Рема. Ослина — это очень точно для него: не осел, не ослица, а целая гигантская... ослина! — Я… я чувствую хорошо. Мне хорошо, — словно под гипнозом, отчитался Павел, тяжело дыша. — Но мне нужно больше… Пожалуйста! Он стоял нагнувшись, упирая ладони в бедра и выпячивая распахнутый зад. — Конечно. Раз ты так просишь. Так изнываешь. Взяв ремни, Рема просунул дилдо в железное крепление, надел пояс и приставил головку блестящего от смазки хуйка к разинутой дырке, касаясь железки. Ягодицы Паши беспокойно подрагивали. Обхватив одной рукой бедро, Рема другой рукой помогал головке двигаться внутрь. — Ну как? Всё хорошо, ослик? — спросил он между делом. — Да, Рема, да… Всё хорошо, пожалуйста… — Что? — Рема погладил напряженное бедро Паши. — Глубже. Пожалуйста, — проныл он, наклонившись ниже, опуская голову, отчего дырка теперь смотрела вверх и Реме пришлось изменить угол введения искусственного фаллоса. — Ах ты какая ебучая ослица… — Рема протолкнулся глубже, головка уже касалась стенок кишки, которые Паша старательно пытался сжимать, чтобы как можно лучше ощутить инородный предмет внутри. И прочувствовать огромные размеры этого предмета. — Я хочу, чтобы ты, Паша, выражал свой восторг по-ослиному, пока я имею твою дырку. Понял? — Да… Рема ненадолго убрал руку с бедра, чтобы дать легкий подзатыльник. — Так начинай, глупый осел. Я уже имею твою дырку. — В доказательство Рема толкнул головку еще глубже. — Иа-иа! — с придыханием выразил восторг Паша. — Иа-иа! Рема толкал конский дилдо глубже. — Хорошо? — Иа-иа! — Молодец, послушный ослик, — погладил Рема бедро. Железный край ректального зеркала остановил продвижение утолщающегося к основанию фаллоса. Но Рема знал, что это не предел внутренностей Паши: те, не будь расширителя, могли бы принять и поглубже. И хотя Рема любил смотреть на растянутую и наполненную до предела дырку, он не меньше любил и помучить Павлика, который так желал, чтобы его дырка растягивалась и наполнялась. Поэтому Рема замер ненадолго, любуясь осторожно вставленным кончиком голубовато-розового фаллоса. Оставив кончик внутри в покое, Рема обеими руками гладил бедра и ягодицы Павлика, массируя их, то ласково, то грубо. То разводил ягодицы в стороны, то крепко сжимал их вместе, заставляя Павлика стать теснее внутри и лучше ощутить твердое наполнение анального отверстия. Однако расширитель в заднице мешал Павлику почувствовать приятную плотность и рельеф фаллоимитатора, поэтому действия Ремы лишь томили и изводили возбужденного осла. — Рема, глубже!.. Больше!.. — умолял Паша. — Иа-иа! Иа-иа! Казалось, гора сейчас рухнет от невозможности стоять на трясущихся ногах. Несмотря на прохладу, Павлик потел, как нагруженный вьючный ишак, пересекающий пустыню. Рема впивался в плоть пальцами, ногтями, царапал, сжимая ладонь, не расслабляя впившихся пальцев. Павлик тяжело дышал и хныкал. Опуская ладони на бедра, Рема погладил большими пальцами нежную кожу внутренней стороны бедер, прямо у промежности. Павлик дрожал и сопел. И пытался двигаться, двигать бедрами навстречу введенному фаллоимитатору, хотя знал, как Реме не нравится самоуправство. Рема сильно хлопнул по заднице — и Павлик простонал, ненадолго подняв голову. — Рема! Я хочу, очень! Пожалуйста! — сходил с ума от соблазна, от кончика, дразнящего зад. Даже если Павлик начнет двигаться, пытаясь насаживаться на фаллос единорога, ничего хорошего не выйдет, он не утолит свою жажду: расширитель станет ограничителем, если не выскочит от слишком рьяных ослиных потуг. Но в последнем случае Павлик мог получить травму, чего Реме не хотелось бы. Не живодер же он, в самом деле. Поэтому приходилось сдерживать прыткого упрямого осла, впившись пальцами в мясо ягодиц и отталкивая подергивающийся беспокойный зад, останавливая, не давая приблизиться. Но Павлик напирал — и всё сильнее. Его ноги уже заметно дрожали от напряжения. Рема снова настойчиво хлопнул по ягодице, оставляя руку после удара на коже, врезаясь пальцами и царапая, потирая. Павлик недовольно мычал. — Я сейчас возьму свой хлыст, ты, раскормленный избалованный мул. Но вместо того, чтобы присмиреть, Павлик упрямо, даже в протесте, попытался ударить задницей. Рема тут же отстранился, лишая осла вожделенного кончика. Осёл немедленно взревел от разочарования и огорчающего опустошения. Павлик стоял, согнувшись на трясущихся ногах, зияя принудительно распахнутой дырой: в отверстии было видно, как опустевшие внутренности неистово пытаются почувствовать вожделенную, но отсутствующую плотность хоть какого-нибудь инородного тела. Сильно хлопнув осла по ягодице раскрытой ладонью, Рема отошел в сторону и обошел хныкающего Павлика встав перед ним, соблазняя мощным, висящим почти до колен хуем сказочного коня. Павел только и смотрел на хуй. Смотрел и облизывался. — Встань прямо, — потребовал Рема, и Павлик очень нехотя подчинился. Он кривил лицо, по всей видимости, из-за дискомфорта в широко раскрытой заднице. Даже когда Павлик встал, Рема всё равно смотрел на него сверху вниз. Павлик краснел и смущенно опускал взгляд. Ну или, прикрываясь смущением, просто продолжал пялиться на хуй единорога, представляя, как игрушка заполняет пустоту в вожделеющей дыре. Грудная клетка Павлика часто поднималась-опускалась. Весь такой широкий и бугристый Павлик, но столь нетерпеливый перед большим конским елдаком. Рема схватил Пашу за сосок и, крепко сжав, ухватившись, потянул на себя. Паша зашипел, обращая наконец внимание на Рему и поднимая взгляд. — У тебя сегодня день непослушания? — серьезно спросил Рема. — Или ты решил, что быть ослом — значит проявлять упрямство? Павлик снова попытался опустить взгляд — в этот раз точно от смущения. Рема свободной рукой поднял его подбородок, вынуждая смотреть на себя. — Отвечай мне. — Он, сильно сдавив, покрутил сосок, и Паша скривился от боли. — Просто... я очень хочу, чтобы ты меня трахнул, Рема. Пожалуйста. Рема перевел взгляд на член Павлика. Возбужденный, с алой головкой, задранной вверх. Убрав руку с подбородка, Рема схватил свой фаллоимитатор и, продолжая сжимать сосок, замахнулся и ударил тяжелым отростком по Пашиным напряженным яйцам. Паша промычал, хмурясь, прикрывая веки и чуть запрокидывая голову. Он не пытался отойти или хотя бы соединить ноги, дабы избежать ударов. Поэтому, конечно, продолжал получать по яйцам с разной степенью интенсивности. — Рема... — тихим стоном выдохнул Паша. Осёл действительно сильно возбудился. Рема был уверен, что, если схватит член и единожды дернет по нему рукой, — тот разрядится белыми струями. Вместо этого Рема прекратил долбить фаллосом, а стал тереть вперед-назад по промежности, где-то там задевая кончиком застрявший в растянутой заднице расширитель. Павлик занервничал и попытался тоже двигать бедрами в жажде большего трения: по вискам скользили дорожки пота, ноги задрожали снова. — На колени, — приказал Рема, отпуская сосок и отстраняя фаллос от промежности Павлика, отчего тот разочарованно прохныкал. — Быстро, глупый осёл. Павлик обреченно, но послушно встал на колени перед Ремой, разодетым в веселый костюм единорога. Прислонив всё еще блестящий от смазки кончик фаллоимитатора к пухлым губам Павлика, Рема поводил по ним, наблюдая, как покорно нежная красная кожа изгибается под натиском упругого силикона. — Если ты хочешь, чтобы этот, кстати, уже побывавший в твоей заднице кончик оказался там поглубже, то тебе придется поработать и получше увлажнить его. Рема потянулся за смазкой и отдал ее Павлику. — Работай, осёл. Павлик открыл рот и, как заправская шлюха в глорихол, ринулся сосать кончик фаллоимитатора. К сожалению, глубоко взять не мог, оттого остальную часть ствола гладил ладонями, покрытыми смазкой. Настоящая шлюшка. Ловко и профессионально. Рема чувствовал, как основание конского хуя — эта единорожья мошонка давит на промежность, а при движении задевает возбужденный член. Трения было недостаточно и хотелось больше. Рема представлял, как хорошо было бы ощущать членом ловкий Пашин язык, скользящий по головке, по отверстию в ней, вылизывающий под головкой... И этот гибкий податливый рот, горячий, опаляющий, засасывающий, всасывающий, сосущий, насасывающий, высасывающий... Рема прикусил губу, дабы не застонать. Было бы странно стонать, когда тебе сосут искусственный член, висящий на поясе на ремнях. Что бы о нем подумал Павел? Что Рема слишком влился в роль радужного коня? — Отлично, — выдохнув и сглотнув, нетерпеливо сказал Рема. — Ты отлично пососал и поработал, ослиная шлюха. Встань и нагнись над столом. Теперь Павлик, чувствуя, что скоро получит в дырку большую награду за хорошую добросовестную работу, выполнял приказ гораздо охотнее. Быстро встал и наклонился, опираясь предплечьями на стол и лишь слегка согнул ноги. Рема подошел сзади и, ослабив распорки, вытащил расширитель — дырка расслабилась, но не сомкнулась полностью. Покрасневший сфинктер пульсировал, выражая нетерпение. Сам Павлик облегченно шумно выдохнул. Настойчиво надавливая пушистым коленом, Рема заставил Павлика шире раздвинуть ноги — и тот покорно раскорячился, оставляя напряженный член и поджатые яйца свободно висеть между ног. Ткнув тупой грибовидной головкой в пульсирующий вход, Рема, удерживая фаллос, надавил, проталкивая головку-шляпку внутрь. Павел задрожал всем телом, завибрировал, слегка выгибая спину и выставляя задницу для более удобного использования. Рема протолкнул широкую головку, и сфинктер, натянувшись на головку, слегка расслабился, сжав более узкую часть ствола. Накаченный мужик стонал как настоящая шлюха: хаотично, сочно, вульгарно. Рема замер, некоторое время просто получая удовольствие от того, как Павлик сходит с ума лишь на одной головке. — Рема... — стонал он с придыханием. — По-ослиному, сучка, — напомнил Рема, чувствуя, как сам уже находится почти на пределе: дыхание сбивалось, по вискам тек пот, между ног росло томление. — Иа-иа... Иа-иа... — стонал, вяло проговаривая Павлик, втайне, кажется, радующийся, что Рема избавил его от слов. Павлик дрожал и беспокойно вилял задом. Рема мог бы смотреть на это вечно, если бы не собственный готовый член. Помогая рукой, держа толстый ствол, Рема наконец толкал расширяющийся к основанию рельефный фаллос глубже. Медленно, но твердо, настойчиво. Павлик закричал — не от боли, ведь шло как по маслу, а от удовольствия, от долгожданного наполнения. — Иа-иа!.. Иа-иа!.. — не забывал Павлик. — Да, сучка... Да... — Рема тяжело дышал, закатывая глаза от возбуждения, когда основание фаллоимитатора давило на пах и член. — Идеальный размер для твоей задницы. Ты бы видел... как жадно заглатываешь конский пенис. Ты создан для коней, осёл. Потому-то ты всё время изнываешь от жажды грубой анальной ебли с большим елдаком. — Иа-иа... — соглашался Павлик. — Глубже, пожалуйста... Еще... Рема толкал дальше, более усердно, напрягая запястье и наблюдая, как излишки смазки скапливаются по мере продвижения натянутого ануса по стволу. Приостановившись, Рема размазал смазку большим пальцем: по фаллосу и по напяленной окружности плоти. Павел хныкал, дрожа. Обхватив напряженное бедро Павла, Рема толкнул дилдо дальше. — Да!.. Иа-иа!.. — Какой ты глубокий, ослик, — восхитился Рема. — Глубокий и при этом такой просторный!.. Казалось, будто Павлик сделан из пластилина. Что рот, что анус — очень пластичные дырки у Павлика. Но в конце концов Рема всё-таки уперся в преграду. Павел, разочарованный, дернул бедрами. — Глубже! — хныкнул он в досаде. Экспериментально подергав фаллос, Рема попробовал изменить угол проникновения — чуть вбок — и конскому члену удалось найти у Павлика внутренний потенциал... Дилдо заскользило дальше. Рема ненадолго оторвал руку от бедра, чтобы смахнуть пот. Павел сошел с ума от восторга: завилял задницей, издавая нечленораздельные звуки — стоны, вскрики, охи, гудения... Дойдя до предела — и внутренностей Павла, и дилдо, касавшегося силиконовой мошонкой ослиной промежности, — Рема позволил себе немного расслабиться и под видом страстного желания обнять и гладить рухнул на крепкую спину вьючного Паши. Тяжело и часто дыша, лежа на мускулистой спине, терпеливо сносящей вес, Рема дал волю рукам и принялся гладить напряженное тело под собой, скользя по всем потным буграм, ощупывая их, сжимая, сминая. Иногда он натыкался на соски — и Павел вздрагивал, ахая, как от удара током. Иногда Рема блуждающе дотягивался до члена, но не брал и не сжимал, а просто лениво ласкал, ведя ладонью по горячей плоти. Кто бы мог подумать, что жизнь сложится вот так. До встречи с Павлом Рема и представить не мог, что однажды будет трахать большого сильного мужика, дрожащего под ним от страсти и покорности. Несмотря на всю абсурдность ситуации, обстоятельство воодушевляло и питало самомнение. — Рема, пожалуйста... — умолял Павлик вялым непослушным языком, и Рема слегка вильнул бедрами. Павлик простонал приглушенно, с закрытым ртом, через нос. Рема улыбнулся. А потом укусил своего осла где-то рядом с лопаткой. — Вот. Видишь. Только так ты можешь заиметь себе большой мощный хуй. Только так. Подержав немного чужой в своей заднице, — проговорил Рема самодовольно. — Но это… а-эм… и не твой, Рема… И не твой… — с трудом проговаривал слова Павлик, сладострастно страдая от распирающих болезненных ощущений. Иногда у Павлика всё же просыпалась вредная бунтарская сторона. Это означало, что он хочет пожестче и погрубее. Хочет быть наказанным как непослушный мальчик. — Как не мой? Мой. Я его купил, — усмехнулся Рема. — Тогда я тоже могу… купить, — задыхаясь от ощущений, пытался умничать глупый осел. — Ну можешь. Да, можешь подобрать себе хуёк, даже побольше. Уже думаешь о том, чтобы побольше?.. Но ты упускаешь кое-что. Ответь мне на вопрос, осёл, зачем тебе большой хуёк? — вроде бы спросил Рема, но тут же ответил сам: — Чтобы сунуть себе в задницу. Так что всё же только так, Павлик, только так. Свои последние слова Рема сопроводил ленивыми толчками в крепкий сбитый зад. Сучка застонала как шлюшка. Подзадоренный страстными пошлыми возгласами ебучего осла, Рема всё увеличивал темп. В конце концов Рема снова выпрямился и, ухватившись двумя руками за бедра Павлика, значительно увеличил жесткость и скорость. Он никогда не высовывал даже более чем на одну треть, просто буравя наиболее глубокие части Павлика, расширяя не столько то, что уже хорошо расширено прямо у входа, а те глубины, куда он никогда ранее и не добирался. Павлик тонул в своем восторге. Вероятно, если бы записать его вульгарные стоны, тот бы в нормальном состоянии со страшным смущением не поверил бы, что мог издавать такие звуки. Рема трахал грубыми толчками, приостанавливаясь внутри, когда вгонял дилдо до основания, и немного виляя бедрами. Рема делал так ради своего удовольствия. Его член был напряжен сильнее некуда. Думая о Павлике, набивающем щеки спермой и сглатывающем ее, Рема не выдержал. Загнав конский фаллос до мошонки, отстегнул крепление и использовал, чтобы пристегнуть потуже ремнями и зафиксировать дилдо в Павле. Схватив Павлика за плечо и шею, Рема заставил того выпрямиться и прижал к себе спиной. Павел стоял, выгибаясь в пояснице, на дрожащих ногах и хныкал как потаскушка в первую рабочую ночь — от легкого, а может, и не очень легкого, страха перед жестким клиентом, пришедшим лишь получить своё. Конечно, стоять, да и вообще — лишний раз двигаться, изгибаться-выпрямляться, с такой штукой внутри, должно быть, в чудесную новинку. Прижимая Павлика вместе с застрявшим у того в заду гигантским дилдаком, расширившим бедра, Рема погладил чуть вспухший животик начиненной ослицы. Ослица. Павлик стал оплодотворенной самкой. С большим крупом. Погладив рельефный пресс до основания эрегированного члена, Рема проговорил: — Мм... Кажется, здесь я могу нащупать хуй коня в тебе. Помнишь, какой он был яркий и большой? — Мм... — утвердительно и удовлетворенно промычал Павлик. — И ты принял его в себя целиком. Ты такой молодец, такой хороший ослик, — хвалил Рема, поглаживая живот Павлика и потирая свой пах о выступающее из дыры основание фаллоимитатора. Павлик тоже в ответ вилял задницей, сильнее потираясь о Рему. Должно быть, трение вызывало легкое шевеление, вибрацию дилдо, засаженного глубоко внутри. — Тебе нравится? Тебе хорошо? — спрашивал Рема, и Павлик одобрительно мычал. — Тогда ты будешь благодарным осликом, верно? — Павлик с энтузиазмом закивал, хлопая колючим подбородком по предплечью, сжимающему шею. — Я думаю, в благодарность ты мог бы взять мой член в рот и пососать? — Павлик продолжил кивать, но Рему это не устраивало: — Скажи мне. Простонав, Павлик проговорил: — Я хочу поблагодарить тебя, взять в рот твой член и пососать. — Как шлюха? Как через дырку в стене общественного туалета? — Да. Как шлюха. Позволь мне. — Хорошо, — улыбнувшись, Рема отпустил Павлика и отошел от его задницы. Павлик медленно повернулся, оказавшись спиной к столу и лицом к Реме. Выражение на этом лице было таким придурковатым, что Рема поначалу хотел рассмеяться, но что-то древнее и первобытное всколыхнулось — и улыбка застыла на полпути; вместо этого захотелось схватить Павлика и уничтожить, сделать своей вечной покорной и безвольной игрушкой. Рема больше не мог терпеть. Он и так знал, что Павлик вот-вот рухнет, но всё же поторопил, ускорив процесс нажатием на плечо: — На колени. Свободной рукой Рема расстегнул молнию от шеи до паха и вытащил неприкрыто торчащий член из штанов. Павлик аккуратно, осторожно, медленно вставал на колени. С открытым ртом он пялился на член, который Рема грубо надрачивал ладонью. Он прислонил головку к распахнутым полным губам, ощущая, насколько раскалено дыхание Павла и подумал, как, должно быть, жарко внутри. Несмотря на пот и перегрев, Рема всё равно думал о тепле внутри Павлика с вожделением и страстью. Павлик лениво раздвинул губы шире, позволяя гладкой головке чуть юркнуть внутрь, где ее встретил горячий мокрый, пока немного вялый язык. Что Реме больше всего нравилось и удивляло в минете от Павлика, так это, что во время минета у него будто куда-то пропадали зубы. Рема понятия не имел, как Павлик это делал, но как бы его рот ни растягивался вокруг члена и как бы грубо ни имелся, зубы в этом практически не участвовали. Вот почему Рема сравнивал дырки Павла с пластилином: мягкие и податливые. Правда, Рема редко трахал Павлика глубоко: у того был сильный рвотный рефлекс. И хотя Павлик очень старался послушно подставлять горло, а Реме нравилось видеть, как тот давится, задыхается, но изо всех сил пытается терпеть, всё-таки возможность неудачного исхода в виде рвоты напрягала Рему. Да и сосал Павлик прекрасно и без горла. Павлик работал над головкой, а рукой, всё еще скользкой после смазывания конского хуя, удерживал, сдавливал и гладил член. Лизал головку, то мельком пропорхнув по отверстию, то заинтересованно уткнувшись кончиком языка, шаря им там. Рема медленно двигал бедрами — и член периодически ускользал от ласки вбирающих губ. Павлик снова нетерпеливо ловил головку и продолжал насасывать. В какой-то момент, насытившись вкуса преякулята, Павлик взял в рот, заскользив ободом плотно сжатых губ по стволу. Рема, вцепившись в старательно работающую голову — скорее, для баланса, чем для контроля, — промычал от резкого прилива сладострастного перевозбуждения. Павел задвигал головой, своим жарким влажным ртом по члену. Вид весьма брутального мужчины, стоящего перед Ремой на коленях и сосущего член, доделывал то, что не поспевала механическая стимуляция: Рема чувствовал, как всё напрягается и готовится к разрядке. И тогда он усилил хватку на голове Павлика, теперь поступая с ней грубее: вталкивал член в податливое нутро до упора, до изгибающегося входа в глотку. Рема трахал рот Павлика, но не очень быстро и жестко, а довольно размеренно, позволяя Павлику успевать сосать, всасывать и ласкать член языком. — Такая прилежная шлюшка... Как хорошо ты сосешь... Воодушевленный похвалой Павел еще старательней втягивал щетинистые щеки, как можно плотнее обволакивая член плотью так, чтобы это было максимально похоже на обычную еблю в тугой туннель. И это было похоже. И Рему сводило с ума понимание, что он трахает лицо, как трахал бы зад. Рема кончил, когда головка члена лежала на гладких полных губах Павла, и капли спермы попали ему в рот и на лицо. Павел облизывался и сглатывал. Рема кончил — наступала милая заключительная часть свидания: использованную шлюху выставляли за дверь. Рема просто вышвыривал Павлика. Без последующей заботы. Они договорились об этом давно: Павлику нравилось чувствовать себя использованным, а Рема после хорошей ебли ценил одиночество, уединение. Принять вечерний душ, выпить стакан молока, с блаженной улыбочкой лечь на взбитую подушечку и сладко уснуть. Рема взял влажную салфетку и вытер упавший член. Затем проделал то же самое сухой салфеткой. Павлик терпеливо ждал на коленях, наблюдая, как стирается его старательная слюна, пока Рема не кинул ему на лицо еще одну салфетку, чтобы тот стер оставшуюся сперму с лица. — Чего ты тут сидишь. Вставай, натягивай свои штаны, — распорядился Рема, когда Павлик выбросил свою салфетку. — Я… — Павлик смотрел неуверенно. — Не вытаскивать, — ответил Рема на незаданный вопрос. — Но… — Надевай с хуем в заднице, — подтвердил приказ Рема, заправляя удовлетворенный член и застегивая шкуру. Павлику ничего не оставалось. Кое-как корячась, он напяливал штаны, ставшие теперь теснее в районе бедер. Нашел на полу рубашку — надел и ее. И кое-как поднялся на ноги. Казалось, ему хотелось нагнуться. В общем-то он и стоял, немного нагнувшись, а не идеально ровно. Рема подошел к Павлику сзади и прижался к спине. Рукой схватился за напряженную промежность Павлика и начал тереть и дергать сквозь штаны. Павлик громко дышал, срываясь на стоны. Рема крепко прижимал его, особенно ягодицами, между которых под тканью торчало основание огромного фаллоса. — Когда ты кончишь, осёл, — говорил Рема на ухо, — ты кончишь в свои штаны и унесешь свою грязь домой. Вместе с дилдо в твоей дырке. Ты будешь идти по улице — и все будут видеть по очертаниям, что твоя дырка занята и как сильно она занята. А еще все будут знать, как тебе хорошо, — по пятну спереди на твоих штанах. Павлик, видимо, живо представив картину, вскричал — и кончил: дернувшись несколько раз, обмяк с протяжным стоном. Рема тут же убрал руку и отошел. Слегка толкнув Павлика между лопатками, Рема задал ему направление в сторону выхода. — Ты… серьезно? — с сомнением спросил Паша и сглотнул. В голосе чувствовался страх, но и… азарт. Рема знал, что как бы Павлика ни пугала идея выйти так на улицу, она же и возбуждала его порочное нутро. — Да. — Рема сопровождал Павлика, пока тот неуклюже переставлял ноги, хмурясь периодически. — Ты же хотел себе такой хуёк. Я решил его подарить тебе. Чтобы ты заимел себе — тем единственным способом, которым ты можешь иметь какие-либо хуи. Внутри себя. — Рема похлопал Павлика по заднице, точнее, по той выпирающей штуке. И даже слегка потеребил ее. Павлик хныкнул, ускорив шаг, дабы избавиться от дерзких домогательств. Видимо, после перенесенного оргазма бедняжка стал слишком чувствителен. Весело ему будет добираться домой. Реме было жалко, что он не проводит приятеля и не насладится зрелищем. Павлик, конечно, мог завернуть куда-нибудь за угол и попытаться вытащить. Но… и на это тоже было бы забавно посмотреть. Ах… вздохнув с некоторой долей разочарования, Рема вынужден был просто закрыть дверь, выпроводив Павлика наружу. И утешить себя мыслью, что достанет ослика сообщениями мессенджера. С дьявольской ухмылкой Рема уже через пару секунд хватал смартфон. «Как поживает мой конский хуй в тебе? Ты о нем заботишься? Обжимаешь его? Бережешь? Не хочешь отпускать?......»