прохлада рук твоих

голова болит… дазай слишком долго сидит над бесполезными отчётами, так долго, что уже взгляд мутнеет и туманится. на страницах более менее понятных иероглифах вдруг появляются стихотворные строки. осаму не поэт и даже не революционер, но почему то хочется писать стихи о любви, разливать свои чувства на бумагу. ему кажется, что о таком не пишут, не он так точно. но строки появились сами собой и исчезать не собираются. виски сжимает давящей болью все сильней. «где твои руки…» федор — сказка с плохим концом. федор — холодный Санкт-Петербург и свинцовое небо. федор — убийство прикосновением. федор — его чистилище, святилище. федор — чувства, задушенные в зародыше, и лавандовый чай. аргх, снова залип… мысли в голове были похожи на стайку мотыльков, торопливо летящих на свет. на свет, который совершенно точно их погубит. на свет белоснежных одежд и лёгкого сиреневатого свечения темных глаз. писать отчёты казалось самой мучительной пыткой, что придумали бесы прямиком из ада. в голове дазая свои бесы. черные как смоль и густо-бордовые как кровь вен. н е п о д ч и н я ю щ и е с я. эти чертики не знают контроля, только жестокость, боль, смерть. Но даже они б о г о т в о р я т его. бумаги летят в разные стороны, будто их сдувает никому не известная сила. голова трещит по швам. кажется, что ещё немного и всё это закончится. дазай ждёт этого момента всю жизнь. момента освобождения, просветления, принятия. момента, когда его оболочка наконец-то будет соответствовать внутреннему состоянию. оно, в свою очередь, уже давно соответствовало состоянию пациента палаты с белыми стенами. «где твои руки…» тело пылает огнем. как самые ужасные грешники ада. убийцы, мучители, грабители…все, кто занимался тем же родом деятельности, что и дазай когда-то. может, все это уже ад?.. тогда федор точно бог. или хотя бы ангел, дарующий осаму покой. хотя бы на время. хотя бы из уважения…увы, других чувств от него дазай не видит и видеть не может. слишком непроницаемо — холодна его маска, будто выточена изо льдов озера коцит. может, он все-таки подарит дазаю смерть? умереть от рук достоевского заманчиво, привлекательно — затягивающе… просто не использовать способность и отдаться течению харона, тянущему на другую сторону. неслышные шаги отдаются лёгкой вибрацией по полу. он знает, кто так ходит. холодные руки ложатся на виски, и дазай готов принять от них самый ценный дар. но проходит секунда, две, пять… внутри осаму взрываются и рождаются новые галактики. руки всё ещё спокойно лежат на его голове, даруя не смерть, а долгожданную прохладу. благословение ветра и поцелуй бога.  — не боишься…даже не попытался применить способность…так хочешь умереть, о с а м у?  — если смерть мне подарит бог, то чего бояться? дазай буквально чувствовал этот взгляд в никуда, появляющийся у федора, стоит последнего назвать богом. другая вещь, что занимала разум осаму, была мысль о том, что ненавистное имя, которое он хотел сжечь/утопить/никогда не слышать, так мягко и приятно ложится на тонких искусанных губах. он хотел бы его слышать. но такие мечты слишком несбыточны.  — да у вас жар, господин литератор.  — неужели? — лицо дазая обыденно выражало ничего, но внутри зарождался непривычный страх перед неизвестностью, в которою вступили взаимоотношения двух …они уже давно не люди, но пусть …людей — вообще-то, чужые отчёты читать крайне некультурно.  — а отчёты я и не читал. исключительно ваше творчество. — холодные тонкие пальцы сместились и теперь ложились почти веревкой на шею осаму. почти, потому что в них хотелось умереть, но только чтобы снова бесконечно жить с ним…  — кстати, мне нравится, что-то навроде лермонтова или рылеева…-дазай снова почти видит как ухмылка разливается по растрескавшимся губам. наконец, федор убирает руку и садится напротив, чтобы смотреть. смотреть на н е г о. глаза цвета южных сумерек и поблескивания аметистов немного помутнели, погрузив их хозяина в глубокие раздумья. дазай — обманчиво греющее солнце. дазай — теплое дыхание и запах цитрусов. дазай — попытки самоубийства и их провалы. дазай — потёртости старых книг и манипуляции. дазай — отравленный кофе со сливками и сгусток непонятных эмоций. мысли, мысли, мысли… федор тряхнул темными волосами. конкретно эти мысли тревожили его довольно часто. дазай засел там слишком глубоко. словно любимый вкус чая. его хочется пить и пить, снова и снова. касаться, впитывать каждое мало-мальское проявление эмоций.  — тебе нравятся …мои стихи? — несмелая надежда мелькнула в медово — сладких, тягуче — кофейных глазах.  — да…- лёгкая, но т е п л а я усмешка скользнула по губам федора. — и ты тоже… повисла долгая, пронизывающая тишина. «и ты тоже» прозвучало как долгожданный, но все равно пугающий гром в засуху. дазай все повторял эти слова про себя, боясь найти иной смысл. но смысл был о д и н. Через несколько секунд, заполненных двумя внимательными, разъедающими душу и препарирующими разум взглядами, федор кладет свою х о л о д н у ю руку на горящую щеку дазая и целует его губы. живые и столь же горящие, но, отнюдь, не от простуды. от лёгкого движения лист бумаги скользит вниз вместе с рукописными строками. «прохлада рук твоих так нежно, так мягко гложет мою плоть. грехопаденье неизбежно… меня ты смог насквозь вспороть»