В ином облике воротившись....

Хорошо на пиру царском! Льются вина заморские, кушанья дивные подаются. Однако сам царь сидит мрачнее тучи. Глаза темные в пустоту глядят. Тошно ему на празднике своем. Ох, тошно. Кравчий его новый чарочку позолоченную подносит. Отводя взор свой, улыбаясь широко и так «искренне». Боится его разочаровать, ух как боится! Государь всея Руси молча чарочку берет. И чудится ему на мгновенье в бордовой глади что по-прежнему все. Но рядом с ним стоит не его преданный пёс Басманов, не его очи васильковые видит он, это Митька Хрюшин, Годуновского товарищ, а Федора Иван Васильевич лично приговорил к пыткам, где тот и испустил дух. С того самого дня прошло чуть больше месяца. Не являлся Федька ему во снах, не являлся… Обиду держал. «Сам виноват… изменник… подлец… колдун проклятый!» — от мыслей тяжелых отбоя не было. Не хотел признавать царь, что по изменнику скучает. Вздыхает Иван Васильевич и губами к позолоте прикасается, как вдруг раздается громкое: «КАРР!» Государь удивленно озирается по сторонам. — Каррр! На подлокотник приседает птица бесовская. Черный ворон вертит своей головой туда-сюда. Иван вновь пробует испить вина, но оглушительное "кар" прерывает его. Птица цепляется клювом за край одеяния и тянет на себя. — Кр-кр… кра… — Это, что за диво такое! — Кар!!! Митька отгоняет ворона, но тот, не выпуская рукава, взлетает и опускается обратно, нагло смерив нового кравчего. Хрюшин бьет по маленькой спине, и нежданный гость снова каркает, но уже с оттенком боли. — Кра… Кажется в что в угольках-глазках собираются слезы. Царь жестом указывает Митию отойти. Птица вышагивает по плечу и толкает чарочку головой. — Угостится хочешь? Птица бьет лапкой и утопает в жидкости. Карканье становится злее. Нахмурившись, Иван подзывает кравчего. — А отведай-ка, Митенька… вина царского… Белеет лицо Хрюшина. Как пить дать белеет! Пальцы его дрожат. Он бухается на пол. — Не вели казнить, вели слово молвить!!! — УВЕДИТЕ ЕГО! Стража скручивает боярина, пернатый спаситель взлетает и с силой долбит клювом о его лицо. Митька начинает голосить сильнее. Из-под зажмуренного века струей вытекает бурая жидкость, в цвет отравленного вина. После ворон приземляется Ивану прямо на руку. — Вот кто моим кравчим теперь будет! Царь смеется. Впервые за все время. До окончания торжества гость сидит у него на плече и едва не фырчит от удовольствия. Иван кормит его и животинка с удовольствием кушает. Лишь когда они остаются наедине, новый друг виновато опускает голову. Пора прощаться. — Спасибо тебе, вороненок. От беды уберег. Прилетишь еще ко мне? А? Или испугаешься? Ворон задорно каркает и прикусывает мочку уха. — Ох, шельмец! Прямо как Федька, мой… Может от него весточка пришла? Он гладит пальцем черную голову. Через минуту птица улетает.

***

Бессонная ночь у царя. Ой, бессонная! Приходят к нему неупокоенные души убитых. Тянут они руки свои к нему и скалятся. Дрожит Иван под одеялом тонким и молится всем святым, да только не спасают от этих никакие мольбы, лишь свет потухающей свечки оберегает его. Как догорит воск, так накинутся упыри все разом и растерзают его. Нет сил свечку сменить, нет сил людей позвать. Что-то тяжелое крадется по одеялу. «Неужто догорела…» — думает он с ужасом. Тяжесть опускается ему грудь. Это что-то громко шипит. Стоны мертвецов затихают. Государь старается дышать как можно тише. Сверху нечто устраивается поудобнее. — Мяу… Иван Васильевич тотчас вскакивает. Существо совершает кувырок и оказывается на коленях. — Ну точно же… духи кошек не любят. Как же ты сюда пробралась! Котейка смотрит с интересом. — Мяу… — Красивый ты… Черная шерстка блестит в лунном свете. Мордашка белым пятном выделяется среди всей этой гаммы. — А глаза-то у тебя… васильковые… Совсем я помешался на нем… О! ЗМИЙ ПРОКЛЯТЫЙ! Кот трется о его руку. Иван сгребает животное в охапку и прижимается лицом к теплому меху. (Обладатель меха явно не против…) Горькие слезы текут по впалым щекам, и он не может понять их причину. — Изменник он был… изменник… Плечи его дрожат. Государь ревет как малое дитя. — Н-но… может стоило сослать… подальше… Ох Федька, что же мы натворили с тобой! Иван откидывается на подушки и забывается долгожданным сном, будто по волшебству. Спит рядом и кот, мурча ему под нос песенку. Утром опочивальня пуста.

***

Здоровье давало о себе знать. Ему было уже сорок лет! Каким бы грозным ни казался бы всем царь, а время беспощадно ко всем. Голова кружилась. Дышать было тяжело. Грудь сдавило тесным кольцом. Ивану бы на волю из душной клетки вырваться, да глотка свежего воздуха глотнуть. Только руки не слушаются его. Добрая банька стала его палачом. — А…фо…ня… Не слышит. Не слышит придремавший у дверей Афонька. Кашель душит, выбивая воздух из груди. Какая глупая смерть… Вдруг в углу мерещится рыжая фигура. Не человека… животного! ЛИСА! «Окончательно я рассудок потерял… Лисы теперь чудятся!» — еле шевелятся его губы. А лиса о дверь скребется, да засов не может отпереть. Прыгает чертовка на месте - носом поддевает, а не хватает! Не хватает силушки… Глаза государя закрываются. Слышится сдавленный рык и шелест. Чьи-то руки подхватывают его и тащат к выходу. Сквозь пелену не разглядеть ничего. — Любят тебя зверушки, царь-батюшка! Любят тебя люди! Только ты сам себя не любишь. Не бережешь! Нельзя так… нельзя… Голос знаком, но узнать его не получается никак… — Чур меня! Чур! Вопль Афоньки отрезвляет не хуже, ледяной воды. Однако стоит зрению наладиться, как таинственный спаситель пропадает. Только хвост пушистый мелькает среди суматохи.

***

Хорошую службу несут его верные опричники, хороши псы царевы! Поймали, значит-с, одного из разбойничьей шайки, да под атаманством Кудеяра! А тот белый-белый, ни одного черного волоска. Все крестится и бормочет что-то. — Чур меня… чур меня… — А по что трясешься ты как банный лист? Али сказать нечего? Посмотри же на своего государя, псина продажная! — Чур меня… Чур… В лесу нечисть поселилась… Звери бродят… а глаза… глаза у оних человеческие… Чур меня… чур… Перегрызли…перепортили… мы шугать их… а глаза человеческие! Смеется Вяземский: «Слухи ползут, царь-батюшка! Мол, в лесу ведьма поселилась с оборотнем. Одна болезни насылает, другой в животину обращается.» — От чего ж пошли эти слухи? Вновь смеется опричник. — Весеннее обострение у зайцев! Пробрались в их лагерь, да стрелы понадкусывали! Черти ушастые! — Не-не-не зайцы… один он был… А потом огромный лисиц! И г-г-г-глотку п-п-п-прокусил… Встрепенулся Афонька Беликов. — Лиса! Лиса! Я же тоже ее видывал! Кафтан у нее красный расшитый, морда звериная, из пасти так и тянутся слюни! Она на царя-батюшку покушалась! — Мели Емеля, твоя неделя! Фонька замолчи подобру-поздорову! Переругиваются Афанасии меж собой, зевает великий государь. Вдруг - наваждение …. Видит он глазами того разбойника! Ночь. Одинокая луна освещает склад воровской. Сидит заяц-черный, на спине клок вырван, а на мордочке белое пятнышко. Зубки крепкие тетиву грызут. Хрум- хрум- хрум- хрум… Оборачивается косой, а и правда… глаза человеческие… Замахивается один из разбойников на него, а зайца как и не было! Зато из кустов прыгает рыжее пламя. Вгрызается в глотку безбожнику, рычит. Так и скачет от одного к другому! Скок-поскок. Скок-поскок. Слышится выстрел и падает тело на землю. Падает, и в рост человеческий становиться! Морда в крови и глаза бешенные, рот в желтой улыбке раскрывается. — Изжечь тот лес! Изжечь! Визги Беликова выводят из наваждения. Шикает на него царь. — Обезумел он! Обезумел! Скуратова ко мне! ЖИВО!

***

Охота соколиная все печали стирает, да только эту не может стереть! Тошно Иван Васильевичу, но пред гостями заморскими лицо держать надобно! Помнится ему, как вместе с Басмановым они охотились. Помнится… все помнится… И разрумянившиеся будто яблочки щечки и улыбку дурманящую, смех будто тысячи колокольчиков. А еще мерзлявый Федька был, ох мерзлявый! Помнит Иван о том как руки его дыханьем согревал. На душе еще хуже становится. Привал. Псина охотничья у ног вьется. Лает и прыгает. За лаской тянется. «Федька мой, тоже…как собака… за лаской тянулся… Тяжело ему было со мной…тяжело…от того и предал…» Разрезал тишину соколиный крик. Свистнули охотники своих пичуг, только царева птица медлит. Нахмурился Иоанн. Еще раз свистнул. Не видно птицы. Пришпорил он коня своего верного и в лес ускакал. А в лесу! Диво дивное! Рядком дичь лежит, как специально положенная! Тянется аж до семи берез! Подъезжает Иван Васильевич, а центре птица его лежит, а над ней кружит черный сокол и клюет ее. — А НУ ПОШЛА ОТСЮДОВА! НЕФЫРЬ! Оборачивается образина… а глаза… глаза-то человечьи! — Сгинь…нечистая сила… Вдруг вырастает из ворона фигура человеческая. Рослая, перьями покрытая. Тянет к нему руки, да боится дотронуться! Слюни пускает, рычит по-звериному, да не трогает. Поодаль скачет. А государь креститься, молитвы шепчет. Страшно, но не слушаются руки собственные, поводьями бы дернуть, ан омерзли-окоченели пальцы. Хрипло-хрипло дышит нечисть. И молвит тут: — Басманская добыча. Трогать нельзя… нельзя!!! И был таков! Пошли с той охоты слухи, что не умер Федька Басманов в темнице палача, что сбежать сумел. Озлобился на люд человеческий и в лесу укрылся, чтобы порчу наводить. Поговаривали, что теперь перед Бабой Ягой в юбке выплясывает, а на голове его вместо венка - рога расписные, не то козлиные, не то чертячьи! Паника по селу ближайшему пошла, во дворце неспокойно. Один царь весел ходит. Да только грустное это веселье! Грустное… Нашли изменника треклятого! Заместо его Федяшу казнили. Невиновен был кравчий царский! Невиновен. Не верит Иоанн в трескотню бабскую, посмеивается над глупостью людской, а ночью возьмет - да и откроет створку в опочивальню царскую, приглашая нечисть в дом свой. Утром створки всегда закрыты.

***

Луна освещает покои темные, с тишиной ласкаясь кроткой. Ночи в январе длинные. Любит Басманов зимние месяцы. Долго гулять он может без страха. Везде ему дверь открыта, лишь звезды дорожку очертят. Ноги же приводят его в одно и тоже место - туда, куда душа молодецкая его рвется. Оборачивается он вороном черным и залетает в комнату беспроглядную. Опять открыто окошко небольшое! Прыгает он на подоконник и обратно в человека обращается. Мягко идет по ковру махровому, будто кошка крадется, и лицо усталое ему наградою является. Не проснется до утра Иоанн! Не проснется! Есть времечко у Басманова! Есть! Покрывает он лицо поцелуями алыми и шепчет чуть слышно: «Спасибо тебе, что сплетням обо мне не веришь! Не повтори ошибки своей, Ванечка! Не повтори! А я вернусь к тебе! Обязательно вернусь!» Сторожит до рассвета верный пес опричный своего хозяина, чтобы потом воробьем упорхнуть из спаленки и белыми руками ставни затворить. Аккуратен Федька. Очень аккуратен. И раз, и два приходит! Не попадается! Капает слезами на постель чужую, да высыхают они с восходом солнца. Хворь отводит. Умен молодой колдун, однако и негодяев полно во дворце царском. Изводит их парень и глазом не моргнув! К каждому лично приходит. Помнит шельмец, как впервые Хрюшина в темнице навестил. Вороном проник, да оземь ударился! В полной красе предстал. До седых волос напугал Мития. Второй глаз выколол, да приберег! При такой жизни все годится! Авось и задобрит какого-нибудь! Друзья везде нужны! Не врет молва, а ошибается! Опасна Басманская порода: бабка Федора, колдуньей прослыла! Собрал Федор со всех понемногу: красоту невиданную у матери позаимствовал, силу невиданную от отца перенял, дар оборотный получил от старухи. И правда смог сбежать кравчий из темницы, но не по своей воле, а с помощью. Захотел Малюта народ потешить, вывезти содомита проклятого на людское порицание! Сани же перевернулись на полпути (видно остались еще верные Басманову.) Сбежал Федька! Сбежал. На поляне поломанный, да израненный рухнул. Без сил. Вот тут-то и дар проснулся! Горячо стало в груди: «Только бы не нашли… спрятаться… уменьшится и спрятаться…» Моргнул два раза, глядь, а он и не человек больше! Мышка серая, крошка с ладошку. В корни дерева - фьють! Там и переночевал. Не держит зла опричник царев. Все также предан он государю своему. Несет службу свою в тайне ото всех, пуще прежнего роптает на врагов царских! То соколом обернется дальнозорким, то лисицей-пронырой, то медведем грозным. Что ему до слухов! Главное, жив его Ванечка… Его стараниями жив… Как прежде готов Федор Басманов жизнь свою всецело отдавать…

***

Беликов злится. Злится, что не верит ему никто! Знает Афонька, что по дворцу нечестивые бродят. А ему не верят! — Ходют и ходют! Тебе-то какая разница! Белик мужик простодушный, возможно, глуповатый, но преданный. Возможно поймай он тогда ту лисицу, другие бы не смеялись над ним, и государь бы был в безопасности! Ну ничего! Эту тварь Афоня словит…

***

Дурно в этот раз Федьке… Ой как дурно! Голова закружилась, стоило на пол опочивальни ступить. Покачнулся колдун, чуть в иконостас не влетел. Плывет перед глазами все. Чует Басманов, не таков воздух… запах трав витает. И точно! В уголочке… у кровати дубовой… припрятан за половицей мешочек… Бывший кравчий ползком к нему подбирается. Шатается его точеная фигура, руки подгибаются. «Выслежу-изведу» — сам себе обещает опричник. Близка… близка уже половичка заветная… Чу! Зашелестели постели шелковые. Так и обмер Басманов. Рассеялись его чары из-за травы проклятой! Сидит Иван на постели. Глазами сонными темноту разглядывает. А Федька… ни жив… ни мертв… Отчего-то необъяснимый страх душу его пронзил. — Кто здесь… Кто посмел… Государь все еще не видит его. Колдун же с ковром сливается, простыней сбившейся укрывается, но тщетно! Луна, как нарочно, прыгает своими лучиками по его лицу. Еще и трава эта! Жилистая рука к свечке тянется. Последний рывок! И она затухает… Обессиленный Федор падает назад. — Свят… свят… свят… Царь чувствует, что тьма принимает очертания. Некто в расшитом кафтане в углу жмется. «Измена» — проносится в мыслях у Ивана. От холодной плоти кинжала немеют пальцы. Фигура на полу скорчилась и кажется уже не дышит. — Кем послан! Ответа не следует. И вдруг… что-то знакомое щемит у него в груди. Обладатель черных кудрей, куда черней ночи, так похож на него… И такой молодой… Оружие прячется в рукаве. Сухая ладонь накрывает мягкий шелк волос. Он откидывает их. А потом опускается на пол и… слезы начинают течь горькими ручьями по щекам. В последнее время государь особо чувствителен… — Федя… Федяша… Ты ли это, сокол мой ясный… На душе так светло становится…так радостно… Но радость сменяется отчаяньем, когда он видит страх. «Не простил… не простил… не смог… боится меня…» Басманов же чувствует как утекает сила жизненная из вен его. На волю… прочь… долой из этого капкана! Опричник делает вдох. И коршуном бросается в открытые ставни к небу ночному, где взмывает ввысь, отдаваясь ледяному порыву ветра. — Феденька…

***

«» — Солнышко мое красное! — вскричал Федор — Светик мой, государь, не губи меня, солнышко мое, месяц ты мой! Соколик мой…

Вспомни, как я служил тебе, как от воли твоей ни в чем не отказывался!

Кровь. Везде кровь. Малюта раскаленными щипцами срывает с белого нагого тела куски кожи. Кравчий кричит и умоляет о спасении. Ножки-ручки вывернуты из суставов, косточки попереломанны. Разрываясь от боли, Федор тянет свои руки к Грозному, но тот и пошевилится не может. Сердце его разрывается от кровавой картины, душа кричит, а из уст и слова не вылетит… Одно словечко и Басманова отпустят… Но царит молчание…

— Больноохохо… Пощадиии! Ааахааай! Боже!

Он умоляет о спасении, пока адский пес истязает его под надзором самого Сатаны.

— НЕ УБИВААЙ!»

***

Не здоров государь… не здоров… Уж третий день не встает с постели своей. Суетятся лекари, неспокойно среди народа. Толпятся опричники у двери. Балаган этот Годунову на нервы действует. Еще и этот Беликов мельтешит! Про своего оборотня городит… И зачем он, Борис, его приладил… — И ладанку! Ладаночку! С травками… да под половицей! Это все нехристь виноват! Он царя-батюшку извести хочет! «Боже дай мне сил!» С громовым грохотом распахиваются двери. Царь, полубезумный, почти не одетый, вцепляется в край черного воротника. — ГДЕ?! ГДЕ?! ГДЕ ОНА!!! Афоня испуганно лупит на него свои глазенки. — Где… где ладанка… — П-п-под половицей… Афонька как пушечное ядро отлетает в сторону. Иван мечется по комнате. Какая же из них! Какая! «У кровати же упал…у кровати!» Он ломает ногти о деревянный пол, занозы острыми клиньями проникают в кожу. Расковыряв до основания, Иван находит подклад. — Нашел… нашел… Его бьет лихорадка. Государь подходит к окну и швыряет мешочек. — Федя… Федяша… Феденька… вернись… Вернись!!! Я его выкинул!!! Выкинул!!! А хочешь… хочешь крестик сниму? Ты только вернись! Феденька, голубка моя ненаглядная… солнце мое лучезарное… ВЕРНИСЬ!!! Мне никак без тебя… Прости грешного… умоляю, прости… Феденька… К вечеру лекарь изрекает страшное. Его дни на исходе…

***

Солнце клонится к закату. Мерный розоватый свет окрасил все ту же одинокую опочивальню. Здесь царит тяжелая, давящая тишина. «Скоро правитель всея Руси отойдет к праотцам…» Стоит Афонька Беликов у двери. Сторожит. Глаз не смыкает. В кулаке прячется еще один мешочек. Тянут одутловатые пальцы веревочку, готовятся развязать его. Вдруг чьи-то тонкие пальцы обвивают его запястье. — Только попробуй… Рваный грубый голос больше похож на рычание хищника. Опричник поворачивает голову и упирается в холодный нечеловечный взгляд. На щеках незнакомца проступают черный перья, перерастающие в волны волос. Беликов и пискнуть не успевает, как колдун отымает голос чужой. Афоня хватается за саблю. Но, по сравнению с Басмановым, он дитя, вооруженный игрушечной палкой. Бывший кравчий мог бы легко убить мешающую блошку, но в этих маленьких глазках отражается столь знакомая решимость и преданность. Федор тяжко вздыхает. Верных людей надо беречь. Опричник обмякает в Федькиных руках, а парень проходит сквозь дубовые двери. Силуэт присаживается на край около больного. — Прости, что оставил… Федя прижимает его израненную ладонь к своим губам. — Не отпущу… никуда не отпущу… Он омывает ее своим целительными слезами. — Никому не отдам… Даже смерти не отдам… Басманов оборачивается черной кошкой и укладывается государю на грудь, громко мурча. Дыхание Ивана становится ровнее.

***

Этой ночью кошмаров не было. Эта странность и разбудила Ивана. Осевши в кровати, он с неверием уставился на фигуру под боком. С минуту поглядев на нее, мужчина касается румяной щечки и резко отдергивает руку. А вдруг морок…вдруг стоит коснуться, и образ растает. Басманов же лукаво улыбается и косится из-под прикрытых ресниц: — Не растаю. — Федька!!! Государь заграбастывает его в свои медвежьи объятья. Он вдыхает этот родной запах и, впервые за долгое время, вновь чувствует себя счастливым. — Федька… Феденька… сокровище мое… голубка моя ненаглядная… вернулся… вернулся… — Ох, Иване- Иване, я и не покидал тебя, всегда рядом был. Али позабыл совсем? Сказал Федька и за мочку уха его укусил. — Быть не может… — Почему же не может? Может! Жаль, что так поздно дар оборотный я обрел… Еще пуще служить тебе теперь буду, любимый! — И не оставишь? — Не оставлю…

***

Как пропели последние петухи, решились верные псы царевы в опочивальню войти. Стали выбирать, кому головы не жалко. Выбор пал на Ваську Грязного. Этому пьянице все нипочем! Входит Васька, шатается, а царь бодр и свеж. Глядь… знакомая фигура за спиной у него маячит. — Господи, помилуй… — И тебе утро доброе, Васенька! Житие твое по-прежнему: от бочки к корыту? Ан-остепенился ли ты? С диким воплем вылетел Грязной из покоев царских, лбом о дверь приложившись. А вслед ему летел заливистый смех Федора Басманова.