----
30 июля 2021 г., 16:38
Игорь морщится от трели будильника, врывающейся в уши тысячами игл и проходящей прямо в мозг, и слепо нашаривает телефон, проводя пальцем по сенсорному экрану. В квартире воцаряется вновь блаженная почти-тишина — вот бы ещё семейка снизу перестала орать что-то насчёт завтрака и опозданий в школу.
— Доброе утро, Вьетнам!
Крик ударяется об череп изнутри и Игорь злобно шипит, разлепляя веки и мутным взглядом окидывая пустое пространство вокруг — только пылинки кружат в свете солнца. Но он знает, что где-то тут сидит противный Птица, гадко ухмыляясь и готовясь вновь заорать, повышая уровень уже привычной утренней головной боли. Так начинается практически каждый проклятый день, и каждый проклятый раз Птица выкидывает что-то новое, распевает песенки, кричалки, приветствия на самых разных языках (Игорь откуда-то всегда знает перевод) или просто грохочет водопадом. Последнее Птица почему-то особенно любит, используя с периодичностью в несколько дней.
— Отъебись, — рычит Игорь и Птица хихикает, выдавая своё местоположение.
Игорь опирается на локоть, приподнимаясь, и встречает хитрый прищур золотистых ядовитых глаз — Птица сидит в углу прихожей сгустком черноты с ржавчиной волос и меловой бледностью лица, но стоит их взглядам пересечься, как он шуршит перьями, дёргано выпрямляясь с пощёлкиванием суставов.
В первый раз это было страшно.
Сейчас это никак.
Игорь скучающе наблюдает, зевая, и нащупывает телефон, надеясь, что прозвучал первый будильник, а не последний, означающий, что он безбожно опоздал и Прокопенко устроит выволочку. Но, видимо, сегодня день решил начаться не так паршиво, и потому экран высвечивает всего лишь десять минут восьмого. Он вполне успеет, если не будет дальше валяться и не застрянет под душем на пятнадцать минут, тупо пялясь в стену — но Игорь зависает, как и каждое проклятое утро, словно это необходимый ритуал. На него смотрит улыбающийся Серёжа, показывающий знак «вместе», в футболке питерского отделения полиции и игоревой куртке, со встрёпанными волосами и засосом на шее — последнее селфи, что Игорь от него получил. Вообще последнее личное фото Серёжи, которое Игорь получил.
Это было семь с половиной месяцев назад.
Птица смеётся на фоне карканьем ворон и Игорь стискивает зубы, швыряя в него подушку — он знает, что подушка просто шлёпнется на пол, испачкавшись в уличной грязи, но ему плевать, потому что Птица замолкает и просто скалится злорадно, смотря исподлобья.
— Что такое, Игорь, скучаешь? Больно, потому что тебя бросили как ненужный хлам, оставили позади как поломанную куклу?
Игорь не ощущает прежнего костра ярости и желания спорить — зачем, если Птица прав. Его оставили, и этот факт не изменится просто из-за того, что Игорю так хочется. Только вот Птицу тоже оставили.
Игорь трёт лицо, окончательно просыпаясь, а Птица заунывным голосом тревожно поёт про девушку, которую светлячки заманили на болото в лапы монстров, утащивших её в трясину и обративших в себе подобную. Игорю не нравится, но просить заткнуться бесполезно, только громче завывать начнёт или вовсе решит выступить повторно где-нибудь на задержании. Или на совещании, это вообще его любимая сцена — Птица постоянно устраивает концерты, рассказывая пошлые и чернушные анекдоты, размышляя с самым серьёзным видом о природе человеческой души, придумывая гадости про коллег и кривляясь, предлагая способы убийства подручными средствами, разлёживаясь на столе и с томным взглядом расписывая где и как он хочет потрахаться. Игорь и раньше недолюбливал скучную болтовню скопом, когда кто-то хлебает слишком громко кофе, кто-то зевает, кто-то что-то обсуждает, а он сидит и ждёт. Но теперь Игорь ненавидит совещания, потому что Птицы становится чересчур много, он везде, яркий, шумный, бесячий.
Он поднимается, потягиваясь и разминая мышцы, и виски протестующе сдавливает в попытке сплющить мозги в блин, а тошнота съёживается противным клубком в начале пищевода. Рутина, к которой он привык и которая омерзительна — но изменить он ничего не может, да и рыпаться не станет. Смысла в этом никакого — уже. Может, тремя-четырьмя месяцами ранее это имело бы смысл и могло что-то поменять, но сейчас будет только пустой тратой и без того иссушенных сил. Сейчас Серёжа уже не станет слушать и вникать, сейчас Серёже уже не нужны причины и оправдания — потому что сейчас Серёже уже не нужен Игорь.
— Смотри не расплачься, — язвит Птица, шелестя крыльями по полу, проходя к дивану и усаживаясь на подушку, скрестив ноги в позе лотоса.
Игорь игнорирует, выполняя упражнения для шеи, и тупая боль вроде бы отступает. Он знает, что спать на диване (пусть теперь тот шире и длиннее прежнего) тупо и чревато проблемами, но довольно часто у него не находится желания доплестись до кровати — как было и вчера, он уснул почти сразу же, даже не став раздеваться, и теперь чувствует себя в полтора раза хуже, чем мог бы.
Какое же гадство.
Птица насвистывает мелодию из дурацкой рекламы, пока Игорь стягивает одежду и трёт кожу с отметинами, направляясь на кухню и надеясь, что прохладный душ приведёт его в порядок и взбодрит — у него висит дело о серийном насильнике, жертвы которого все, как назло, рыжие, и который прикончил свою последнюю жертву по неосторожности. Хоть он и знает, что у таких преступников есть определённый типаж, от которого они навряд ли отойдут, но насланный Птицей кошмар о Серёже с мёртвыми глазами, синяками на шее и в разорванной одежде был слишком реалистичен и ужасающ, чтобы оставить Игоря равнодушным и не наполнить его иррациональной ненавистью к насильнику.
Игорь выкручивает кран с холодной водой сильнее необходимого, дёргаясь от напора, ударившего в грудь, но ничего не меняя — и так сойдёт, вода есть вода, смывает грязь с тела и нормально, большего ему не нужно, комфорт в таких мелочах давно перестал его волновать.
С тех пор, как Птица стал его.
Игорь усмехается от формулировки, но ведь так оно и есть — Птица теперь принадлежит ему как раньше принадлежал Серёже. Теперь Птица его спутник по жизни, его проклятье, его болезнь, самое близкое существо и воплощённый кошмар.
Смешно, скажи ему кто, что у него будет персональный сатана двадцать четыре на семь — дал бы в рожу и посоветовал сходить нахуй. А теперь его сатана чем-то шумит в гостиной, наверняка готовя очередную пакость в надежде вывести Игоря на драку, истерику, депрессивный эпизод или секс. Всё как всегда, ничего нового, Птица ему не друг и не помощник, его целью не является защитить Игоря от психологической травмы или удержать психику от полного развала. Скорее, последнего он и добивается.
Игорь непроизвольно передёргивает плечами, скашивая взгляд вправо, и застывает соляным столпом — на него таращатся в ответ два лимонных глаза, солнечно сверкая в общей тусклости комнаты. К языку липнет кислый привкус и Игорь зло скрипит зубами, а отражение издевательски ухмыляется, неестественно склоняя голову на птичий манер.
Он хочет расхуярить проклятый кусок застывшего кварцевого песка, но сжатый кулак расслабляется — его купил и самостоятельно повесил Серёжа, у Игоря не поднимается рука его сломать. В квартире прилично вещей, напоминающих об их отношениях, о том, как хорошо всё было и могло бы быть, но в то же время абсолютно недостаточно — диван, на котором удобно двоим, кофемашина с кучей кнопочек как у бариста, навороченный смартфон, альбом с фотографиями, снежный шар, подвешенная плазма, коллаж с непонятным арт-хаусом, кое-какая одежда, спрятанная в шкафах, и небольшое зеркальце. Так много и так мало, и Игорь скорее засунет руку в блендер, чем избавится хотя бы от одного предмета, привнесённого в его жизнь Серёжей. Это глупо, это больно, это держит его на цепи прошлого, это не нравится его психиатру, но Игорю плевать — у него нет будущего, у него нет ничего, кроме воспоминаний о Серёже и Птицы.
Наверное, он просто сентиментальный дурак.
Игорь выключает воду и вылезает из ванны, старательно не смотря в зеркало, и на автомате шлёпает мокрыми пятками к окну — уличный термометр показывает пятнадцать градусов, значит, к обеду разогреется где-то до двадцати. Не слишком жарко и не слишком холодно, Серёжа, вопреки своей вечной мёрзлости, как раз предпочитает именно такую погоду, особенно если ещё и слабый ветерок дует в лицо.
В горле встаёт ком и он тяжело сглатывает, встрёпывая волосы — не время размышлять о том, что нравится Серёже. Об этом вообще не стоит размышлять, ничего, кроме боли, это не даст.
— Не переживай, Игорь, скоро станет легче.
Игорь не обращает внимания на реплику Птицы, торопливо просушивая волосы полотенцем, и прикидывает уровень грязности только снятой одежды — он не бегал, ничего не проливал кроме капельки шаурмичного соуса. Чистых вещей, в которых можно появиться на работе, вроде бы больше нет — сил заняться стиркой как-то не находится совсем.
— Не переживай, не переживёшь, — на распев тянет Птица с весельем, а Игорь скрипит зубами и в красках представляет, как ломает косточки в его крыльях.
Крылья этот поганец бережёт, никогда не позволяя к ним прикоснуться даже мимоходом, и от того желание их изуродовать лишь растёт, потому что хочется причинить боль в ответ, хочется отнять что-то важное и драгоценное, как Птица отнял у Игоря Серёжу. Ведь если бы Птица, по непонятной причине перейдя к Игорю вскоре после начала серёжиного лечения, вёл себя прилично и не сдавливал когтистыми паучьими пальцами горло каждый раз, когда Игорь порывался рассказать Серёже правду о том, почему Птица исчез (ведь его убрали вовсе не пилюли и не беседы с врачом), почему Игорь себя странно ведёт (ведь не изменяет и не разлюбил), то Серёжа бы не ушёл и сейчас был здесь, сонно ворочаясь в постели и выпрашивая ещё пять минуточек покоя.
Но это было бы слишком хорошо, а в жизни Игоря ничего не бывает хорошо, и за любую каплю счастья он всегда расплачивается океаном страданий.
Игорь швыряет полотенце в ванную, возвращаясь в гостиную, и застаёт Птицу за раскладыванием таблеток по столику. Он останавливается, недоумённо наблюдая, а Птица методично выщёлкивает из блистера по одному драже, выкладывая на одинаковом расстоянии от других — уже половину поверхности заполнил. А Игорю потом гуглить, какие как выглядят и раскладывать их обратно.
Вот же крылатая падла.
— Ну и какого чёрта ты делаешь? — раздражённо и риторически спрашивает Игорь, засовывая ноги в штанины, которые тут же промокают.
Да и плевать.
— Разве тебе не нравится?
Птица смотрит на него с выражением детской грусти, когда родители игнорируют тяжкие долгие труды своего ребёнка, сетуя на то, как много времени уйдёт на уборку и сколько хороших вещей испорчено. Только вот Птица не ребёнок, в нём нет никакой детской непосредственности, наивности или милоты, ничего даже отдалённо похожего, в его радужке плещется концентрированная отрава, а язык острый кинжал, которым он охотно и с удовольствием режет Игоря, надеясь вспороть грудину и добраться до сердца — чтобы накапать кислотой и сжечь в ничто, чтобы уничтожить и занять его место.
— Дебил, — лаконично выражает своё отношение к происходящему Игорь, расправляя футболку, несколько неприятно липнущую к спине.
Птица обиженно дует губы, взмахивает крыльями, обдавая порывом удушливого жара с серным запахом, а Игорь просто поворачивается спиной и лезет в холодильник, с привычной тоской любуясь пустыми полками — в дверце сиротливо ютятся майонез с кетчупом, пакет молока с перехваченным прищепкой отрезанным концом почему-то лежит в поддоне для фруктов и овощей. Что ж, вот и завтрак готов, хотя есть не особо хочется — из-за побочек от кучи таблеток с аппетитом совсем беда и он почти не ест, потому что пока желудок не взбунтуется он и не помнит, что организму нужна пища, а семью Прокопенко и Юлю с Димой он держит на расстоянии, не желая подвергать опасности и выглядеть в их глазах сумасшедшим, говорящим с пустотой. А Серёжи, который заказывал бы доставку на дом, постоянно предлагая попробовать что-то новое, здесь больше нет.
— Такими темпами ты подохнешь с голода, — любезно сообщает Птица с дивана, и, кажется, его эта перспектива забавляет.
Игорь цыкает и прикладывается к уголку упаковки, с облегчением отмечая, что молоко не прокисло — он как-то забыл, что продукты в его квартире стоит сначала проверить на свежесть, прежде чем употреблять, иначе есть риск загреметь в больницу с серьёзным отравлением или мудреной болячкой.
Он выбрасывает пустой пакет в мусорку, решая, что надо бы всё-таки заскочить в магазин и купить хотя бы дошираки да хлопья с ягодно-фруктовыми добавками. Только ставить запятую в голове или рисовать крестик на руке бесполезно, забудет всё равно, разве что будильник в телефоне установить, и то, он вполне способен машинально отключить его и не вспомнить потом. Но это лучше чем ничего, и Игорь подходит к столу, на котором Птица обрамляет разноцветные таблетки рамкой из капсул — а ведь здесь должен лежать его телефон, но в зоне видимости его нет.
— И куда ты его дел? — он устало выдыхает, без интереса наблюдая за действиями Птицы.
Он определённо заебётся раскладывать их — если они в блистере или конвалюте были, тогда вообще пиздец, придётся искать что-нибудь маленькое и чистое, куда их можно засунуть.
А он знает — они были.
— О чём ты? — с искренним недоумением спрашивает Птица, довольно оглядывая таблеточный кошмар, от одного вида которого Игоря начинает подташнивать. Он действительно ненавидит лекарства.
— О телефоне.
Птица поднимает голову и игриво щурится, улыбаясь, а Игорь предчувствует, что всё же опоздает на работу.
— Холодно, Игорь.
В Птице есть кое-что от ребёнка — тупое неумение останавливаться и любовь к играм. С ним невозможно договориться, проще дать то, что хочет, иначе изведёт пакостями.
— У меня нет времени, — но Игорь пытается противостоять, хотя получается редко когда. Удивительно, но в такие моменты проявляется единственный приходяще-уходящий плюс от таблеток — запас равнодушия и ощущение отстранённости от реальности, когда всё словно ненастоящее и далёкое.
Птица склоняет голову к плечу, пряча половину лица за волосами, и с любопытством его рассматривает, явно решая, стоит ли сегодня отступить или же продолжить, испоганив Игорю утро и стравив с начальником, дав другим полицейским повод для шуточек. Игорь терпеливо смотрит в ответ, не моргая, и квартира погружается в тишину, будто и нет в ней никого.
— Ладно, но куда я спрятал упаковки я тебе не скажу.
Твою же мать.
Игорь массирует переносицу, понимая, что после утомительной работы его будет ждать нелепая игра с Птицей в горячо-холодно, и наверняка его квартирой всё не ограничится, с Птицы станется упрятать всё где-нибудь в подвале или на крыше соседнего дома. И Игорю придётся лезть и изворачиваться под хохот, потому что Юля и Дима периодически устраивают проверки на количество лекарств, да и, может, он действительно свихнулся, и со временем галлюцинаторный образ второй личности Серёжи исчезнет, оставив только воспоминания.
Потому Игорь кивает, соглашаясь, а Птица ликующе скалится.
Игорь думает, что психические заболевания ведь не передаются ни воздушно-капельным, ни половым путём, но Птица забирается на столик и обхватывает его лицо ладонями, прижимаясь к губам. У поцелуя знакомый вкус сажи и ментола, как у всех их поцелуев, всегда только сажи и ментола, и Игорь отчего-то точно знает, что телефон лежит в кармане купленной Серёжей в подарок чёрной кожанки с мелкими шипами на плечах, которую Игорь не надевал ни разу с тех пор, как Серёжа ушёл. Очевидно, Птица хочет, чтобы он её надел, хоть и непонятно, зачем — снова сделать больно? Напомнить, что Серёжа бросил его и ему остались только бездушные вещи, которые на самом деле не имеют никакой ценности? Или показать, что носить что-то новое нужно даже просто для себя?
Пожалуй, ему пора перестать думать о причинах поступков Птицы и идти на работу. Добавлять в список симптомов паранойю и пополнять запас аптечки ещё нейролептиками не улыбается никак.
Игорь отпихивает Птицу, уже не вытирая рот рукой, как в начале их взаимоотношений, и твёрдым шагом направляется к шкафу, в нерешительности замирая у дверей, едва касаясь кончиками пальцев ручки, ощущая спиной пронзительный взгляд, жгущий огнём между лопаток. Он должен справиться с собой и открыть проклятый шкаф, нацепить проклятую — драгоценную — куртку и отправиться на работу в отделение. Птица выжидает, видимо, считая Игоря слабаком, дрожащим перед куском искусственной кожи, но чёрта с два он спасует на глазах Птицы.
Он сжимает губы в полоску, резко дёргая ручку и распахивая дверцу, не глядя вытаскивая куртку и набрасывая на плечи — он выучил наизусть положение каждой вещи, оставленной Серёжей, и даже ослепнув сумеет найти любую.
Птица довольно урчит, щуря сверкающие глаза, а Игорь поправляет воротник, осматривая рукава, которые как раз по размеру, прикрывают запястья, но не достают до костяшек.
— Глаз-алмаз, да?
— Пошёл к чёрту.
Он сосредотачивается на установке будильника на половину шестого с пометкой «еда», чуть подумав и добавив повторение через полчаса — вероятность, что он закончит так рано весьма мала, но по крайней мере это напомнит ему изменить число на одну позицию.
Уже закрыв квартиру на ключ и ступив на ступеньки Игорь вспоминает, что забыл почистить зубы, а Птица хихикает и растворяется сигаретным дымом, лишь в воздухе повисает:
— Киоск через дорогу работает с семи.
ему им.
Абсолютно.
Смутное чувство, что ему снилось что-то важное и живое, наполненное смыслом и эмоциями зудит на краю сознания, призывая вспомнить, но как бы он ни напрягал память, образы не желают восстанавливаться.
— Мы не обязаны ходить к нему. Просто скажем, что мы в порядке, — предлагает Птица, отрывая от размышлений о странном сне, который определённо не стоило забывать.
— Ага. Так и сделаем, — соглашается Игорь, всё же вставая и потягиваясь.
Мышцы протестующе болят, но он не обращает внимания, разминаясь по пути в туалет чистить зубы, но, едва начав, делает пометку в голове купить новую пасту — эта с якобы отбеливающим эффектом невыносимо ядрёная, у него даже глаза слезятся. Хочется уже поскорее раздеться и залезть в душ, облегчая неприятные ощущения от сна в непредназначенной для него одежде, и надеть что-то пахнущее стиральным порошком, но, прикинув, понимает, что чистых вещей не из числа серёжиных подарков не осталось, а те, что на нём сейчас он таскает уже неделю. Что ж, значит, сегодня на работу он пойдёт в преступно узких чёрных джинсах, футболке с принтом пончика в солнцезащитных очках и чёрной кожанке с шипами на плечах — вот весело будет, когда его в этом увидят.
— Нам надо заняться стиркой, — сообщает Игорь, закончив с умыванием и двигая к холодильнику, на ходу стягивая вещи — желудок тянет голодом, и он понимает, что последний раз испытывал настоящий голод много месяцев назад.
В холодильнике ожидаемо унылая картина — в дверце сиротливо ютятся майонез с кетчупом, пакет молока с перехваченным прищепкой отрезанным концом почему-то лежит в поддоне для фруктов и овощей.
— Нам надо зайти в магазин, — замечает Птица, спрыгивая со стола.
Игорь согласен, он бы не отказался поесть чего-нибудь мясного, вроде рагу или наваристого борща, а пока придётся ограничиться молоком на завтрак.
— У нас много дел, — странно-довольно произносит Птица, перехватывая его за талию и тесно прижимаясь, обвивая руками и крыльями.
— Ага. У нас.
Крылья Птицы шелковистые и мягкие, тёплые и трепещущие, и Игорь точно знает, что это первый раз, когда к ним кто-то прикасается.
Птица целует его, и у их поцелуя привычный вкус ментола и сажи и новый — зубной пасты и молока.
***
— Раз, два — это не только слова. Игорь уныло заштриховывает края листа, ожидая отчёта судмедэксперта, и представляет, как вгоняет карандаш Птице в сонную артерию — это уже пятая за сегодня считалочка, а сейчас всего лишь одиннадцать. — Три, четыре — меня нету в этом мире. Он черкает круги и линии без какого-либо смысла, гадая, совершил ли убийца ошибку — с изнасилованиями он всегда работал чисто, пользовался презервативом, надевал маску и перчатки, понижал голос на несколько тонов, угрожая жертвам ножом у горла. И жертв он выбирал слабых, неспособных дать отпор, тонких и навряд ли таскающих с собой пистолет или карманный ножик. Хотя одна, Мария Весоковская, брызнула в него из перцового баллончика, что не дало никакого результата и испугало девушку — маска у ублюдка хорошая, закрывающая всё лицо и глаза. — Пять, шесть — у меня для вас есть весть. Шансы найти ДНК под ногтями убитой жертвы или ещё где ничтожно мизерны — пусть убийство и было незапланированно и совершилось в попытке утихомирить девушку, убийца всё равно оставался в средствах защиты. Но вот вопрос — понравилось ли ему убивать? Ощутил ли он удовольствие, получив такую власть над кем-то, и не захочет ли переквалифицироваться из серийного насильника в серийного убийцу? — Семь, восемь — как наступит осень. Игорь искренне надеется, что нет. — Девять, десять — вас всех повесят. Но такие сволочи любят власть. — А убийство — это абсолютное владение, — шепчет на ухо Птица, будто сообщая нечто сокровенное, и Игорь непроизвольно дёргается, больно вжимаясь боком в край стола. Птица хищно усмехается, смотря сверху вниз, а Игорь красочно воображает, как проезжается кулаком по его лицу — желательно с кастетом. Обычно Птица весьма равнодушен к текущим делам полиции, если только это не что-то из ряда вон, а с этим он постоянно язвит или просто вставляет какие-то цитаты сомнительной философии. Такой интерес настораживает, Игорь нутром ожидает подвоха, хотя и не понимает, откуда бы ему взяться — Птица с ним всё время и никак не может быть причастен даже косвенно. — Вывод очевиден, разве нет? — отвечает на его мысли Птица, усаживаясь на стол и улыбаясь. У Игоря ком в горле и он не может произнести ни звука — Птица смотрит на него голубыми глазами Серёжи, улыбается мягкой улыбкой Серёжи, болтает ногами в светлых джинсах — никаких перьев, никаких крыльев, словно перед ним действительно сидит Сергей Разумовский. И за эту иллюзию Игорь Птицу ненавидит. — Нахуй иди, — злобно рычит Игорь, плюя на то, что его могут услышать коллеги, и утыкается в бумаги, перебирая их и не видя содержания. У него вместо рапортов радостное лицо Серёжи, родинки на белой коже, веснушки на носу, проступающие только летом, острые колени, едва заметные очертания пресса, выступающие тазовые косточки и ямочки на пояснице — у него болит внутри и жжёт под на секунду сомкнутыми веками. — Только если на твой, — игриво парирует Птица со смешком, и Игорь думает, что будет не против, если его пырнёт ножом какой-нибудь бандит. Он так устал. Игорь переводит взгляд на Птицу, а у Птицы под глазами разливается чёрное будто потёкшая тушь, радужка расцветает желтизной одуванчиков, а волосы темнеют, наливаясь красноватым оттенком огня в шестьсот градусов. Он больше не похож на Серёжу, несмотря на одежду и нормальное тело — у Серёжи никогда не было такого острого осиного взгляда, наполненного в то же время чем-то глубоким и давним. Словно Птица видел всю гниль этого мира и потому теперь его ненавидит настолько, что если бы ненависть приобрела материальную форму, то утопила бы в желчи всю планету. — Они все рыжие и довольно милые, совсем как он, не замечаешь? — спрашивает Птица, смотря особенно внимательно, словно пытается натолкнуть на какую-то мысль. — И что? Питер огромный, тут полно рыжих, — Игорю не нравится сравнивать Серёжу с жертвами и находить сходства, не нравится вообще думать об этом одновременно. Но процесс запущен, в памяти вспыхивают калейдоскопом жертвы — девушки от двадцати пяти до тридцати, рыжие, худощавые, одетые в свободную неяркую одежду или деловые костюмы, перепуганные и надломленные, закрывшиеся от мира и людей, опустошённые до сплошного зияющего ничего за считанные минуты. Ряд из двенадцати жертв пополняется тринадцатой — Серёжей, но мёртвым, с застывшим испугом в мутных глазах и беззвучным криком на раскрытых губах. Он ведь подходит, разве что парень, и Игорь знает, знает, что эта деталь слишком огромна, чтобы Серёжа мог стать жертвой, да и появляется он в городе изредка и только с лучшим другом и по совместительству телохранителем, но страх и оцепенение совсем как в день смерти отца накатывают и сковывают, расползаясь льдом по телу. — Они в нашем вкусе, — подмечает Птица, хищно скалясь, и склоняется к Игорю, душа запахом серной остроты. — Ты не думаешь, что это могли бы быть мы? Ведь он ушёл от нас, разбил нам сердце, и раз мы не можем получить его, мы получим суррогаты, будем терзать их, пока наша боль не утихнет. Игорь хочет закричать, что это бред, вздор, ложь, но язык отнимается и горло сужается так, что едва получается дышать. Он не знает, он не может сказать, действительно ли невиновен — от таблеток он много спит, но Птица ведь нет, Птица нечто непонятное, Птица выше разноцветных пилюль и смотрит на них с презрительным снисхождением, и пока Игорь пребывает в небытие он понятия не имеет, что происходит. Что, если Птица захватывает его тело, как делал с Серёжей, и выходит на улицы насиловать девушек в порыве выплеснуть злость и обиду? Что, если руки Игоря испачканы в крови убитой девушки? Что, если на его совести сломанные жизни других одиннадцати жертв? Что, если теперь Игорь — чудовище и преступник? Нет, этого не может быть. Ведь не может же? Птица смеётся грудным смехом и укутывает его крыльями, и теперь в нём от Серёжи лишь общие черты лица — Птица кладёт ладонь на щёку, оглаживая большим пальцем губы, и Игорь ощущает привкус сажи. Он уверен — в месте прикосновений остаётся чёрный жирный след. Словно Птица пачкает его, покрывает своей грязью, отравляет, и Игорь хочет скинуть руку и отшатнуться, убежать прочь, не видя, не слыша, не ощущая, но не выходит двинуть ни единой мышцей — тело совсем не подчиняется, застыв манекеном со сверхчувствительными нервными окончаниями. Птица урчит и целует, ведёт руками по шее, сжимает плечи, вниз по груди и забираясь под одежду, обжигая кожу горячечным жаром — Игорь чувствует маслянистые отметины, разрастающиеся как рак, покрывающие его тело, и паника стучит в висках в такт пульсу, ускоряясь. Игорю кажется, что у него вот-вот разорвётся сердце. Игорю кажется, что он вот-вот умрёт от пропитавшего его яда. — Мы с тобой одинаковые, Игорь, — шепчет Птица, широко мазнув языком за ухом, и по нервам ударяет током. — Мы брошены, покинуты, мы одиноки и забыты, мы не нужны никому — кроме друг друга. Игорь старается не слушать, не вникать в смысл, но слова вонзаются в мозг стрелами и вспыхивают канареечным, почти ослепляя, и лишь спустя мгновение он понимает, что жёлтый реален — Птица смотрит ему в глаза цепко и проникновенно, Птица обнимает его крыльями, Птица держит его голову в колыбели ладоней и ждёт, ждёт принятия и согласия. Он не хочет принимать и соглашаться, не хочет терять обретённых друзей и самого себя, и чужой голос шелестит прямо в черепе — а есть ли что терять? Игорь думает «да» — Фёдор Иванович, тёть Лена, Юля, Дима, работа. Игорь думает «нет» — вокруг лишь смерть, боль, уродство, неравенство и грязь, грязь, грязь. И нет Серёжи. Серёжа далеко и больше не его. Не их. И не будет. Но Игорь не готов, Игорю не до того — он сосредотачивается на мыслях о деле, о том, что они посреди участка и на него наверняка странно косятся. Птица снова смеётся и широко взмахивает крыльями, отпуская его, и Игорь неловко оглядывается, убеждаясь, что до него никому нет дела, все чем-то заняты и даже не смотрят в его сторону. Ему невыносимо хочется принять душ и смыть с себя сажу. Он резко поднимается и быстро идёт к туалету, не оглядываясь, сдерживая порыв потереть лицо — бессмысленно, всё это только в его голове, но пока он не увидит, что ничего нет, противное лже-ощущение и тревога не исчезнут. Игорь лавирует между столами и людьми, которые игнорируют его, погружённые в свои заботы, и это привычно, нормально, но ему хочется, в глубине души, чтобы кто-то поднял взгляд и заметил, заметил, что что-то не так, что всё не так, что он покрыт чернотой с ног до головы и никак не может отмыться. Но никто не замечает, никто не видит — или не хочет видеть. посмотритепосмотритеяневпорядкенетвсёчёрноевсёгрязноеягрязныйятонуянемогу — Кошка сдохла — хвост облез. Игорь матерится сквозь зубы и встряхивается по-собачьи, желая выгнать проклятый голос из своей головы — но Птица впился когтями глубоко, в самые кости, и от него не избавиться, не так просто. Игорь с шумом вваливается в туалет, рявкая на ссущего Лёню с требованием убраться, и тот перепугано вздрагивает, послушно застёгивая штаны и забывая про кнопку смыва. Он бормочет себе под нос «псих» и торопливо, едва не бегом, вылетает из помещения, хлопая дверью. Игорь остаётся один и совесть почти молчит. Он тяжело опирается руками на края раковины, зажмуриваясь до пляшущих нервирующих фигур, и считает до пяти, сосредотачиваясь на дыхании — вдох, выдох, вдох. Резко распахнутые глаза хочется тут же закрыть обратно — отражение смотрит на него цитрином на фоне чёрного лица. Игорю дурно, он моргает, но ничего не меняется, кожа не светлеет, радужка не зеленеет, и чудовище остаётся по ту сторону зеркала, такое же напуганное и растерянное, как и он. — Оставь меня в покое, ублюдок, — шипит Игорь отражению, обращаясь к Птице, ожидая, что губы напротив растянутся в насмешливой ухмылке и черты поплывут, преображаясь. — Кто промолвит, тот и съест! Но Птица вырастает позади, мрачный и зловещий, уголки его губ слегка приподняты в намёке на усмешку. Игорь подвисает, понимая, что тот, кто стоит перед ним и есть он, только изуродованный, осквернённый, и тошнота скручивает желудок, поднимаясь по пищеводу вверх — он склоняется над раковиной, судорожно кашляя, горло жутко дерёт, словно его вот-вот вырвет мелкими камнями, и его кисти такие же чёрные, как и у Птицы. Так быть не должно. Изо рта на пожелтевшую от времени керамику падают белые перья, покрытые кровью и смолянистой желчью, и их пробивающаяся ослепительная белизна режет глаза. Он блюёт грёбаными птичьими перьями и какой-то дрянью, и этого не должно быть внутри, но оно есть и теперь лезет из него, и ему страшно до дрожи, потому что это чистая концентрация сумасшествия, это лихорадочный бред, это что угодно, но не реальность, потому что такого не бывает, потому что нет таких заболеваний, от которых в желудке растут перья и выделяется чёрная слизь. Игорю хочется закричать. — А кто засмеётся, тот кошачьей крови напьётся! И Птица смеётся — он хохочет, немного согнувшись и держась за живот, и из его рта вытекает густая вишнёвая кровь, капая вниз и собираясь в стремительно увеличивающуюся лужу у ног. Игорь сплёвывает мелкое пушистое пёрышко и влепляет себе пощёчину — приди в себя, это всё только в твоей голове. — Но ведь то, что в голове, важнее того, что вокруг. Птица булькает и скалится, смотря на него через зеркало, а свет мигает, и с каждым разом тёмные перерывы длиннее, и лишь глаза Птицы горят светлячками, вселяя ужас. Игорю хочется проснуться, оказаться дома, в постели, обнимая Серёжу, и нет Птицы, нет кошмаров, нет сомнений в самом себе, но он здесь, он знает, что в жизни так не бывает, что теперь это — его реальность. И что оказаться сейчас дома, в одиночестве наедине с Птицей было бы хуже всего, ведь дома нет никого, только мёртвая тишина вакуума квартиры, и Игорь — муха в янтаре. А здесь, через стену, люди, много людей, знакомые коллеги, незнакомые подозреваемые и потерпевшие, родной Фёдор Иванович. Здесь есть хотя бы призрачная иллюзия безопасности и спокойствия, и гадкая тоска немного отступает, спугнутая чужими голосами. Птица обнимает со спины, прижимаясь щекой к плечу, и у Игоря кружится голова от запаха крови и серы. — Бай-бай да люли! Стены наклоняются, скручиваясь к зеркалу, в котором другой Игорь, так похожий на Птицу, кажется потерянным, но в глазах его — жёлтые злые светлячки. — Хоть сегодня умри. Игорю плохо, у него в ушах пронзительно поют птицы о чём-то вечном, мрачном и печальном. — Завтра мороз, снесут на погост. А Птица жмётся сильнее, будто врасти пытается, и его горечь оседает на рёбрах кислотным инеем. Ему больно. — Мы поплачем-повоем, в могилу зароем. Всё вокруг кружится, сливаясь в неясную палитру тусклых цветов, и лишь зеркало остаётся чётким, отражая их двоих, и лишь они двое имеют форму и цвета — у Птицы волосы горят огнём, иссиня-чёрное оперение отливает поблёскивающим серебром, лицо нежное фарфорово-бледное и глаза живые-живые, ярко-жёлтые, будто маленький цыплёнок, которого дедушка разрешил забрать себе, будто одуванчики, из которых бабушка делала вино и салат, будто любимые матерью подсолнухи, которые отец дарил ей по праздникам. У Игоря щемит в груди и по чёрным щекам текут слёзы, кажущиеся серыми. Игорю больно, потому что Птице больно — Птице больно, потому что Игорю больно. Им больно, потому что Серёжа забыл их. Но они заставят его вспомнить, но они сделают его снова своим. Игорь дёргается, ошалело оглядываясь, и устало выдыхает — он дома, опять уснул на диване, идиотское солнце противно светит в глаза, всё тело ужасно ломит и будильник мерзко пищит. — А ведь мы знали, что должны были идти в кровать. Птица произносит это назидательным тоном и с важным видом, и Игорь бы проникся, если бы при этом Птица не сидел на корточках на столике и не тыкал острым когтем ему в щёку. Игорь отмахивается и цепляет телефон, выключая сигнал и кидая взгляд на время — всего десять минут восьмого, если поторопится, то успеет вовремя и Прокопенко не устроит ему очередной разнос. Только вот желания подниматься и идти на работу, а после неё на приём к психиатру, который снова будет задавать тупые вопросы и наверняка выпишет ещё таблеток, нет абсолютно. Улыбающийся с экрана Серёжа в его одежде вызывает улыбку — пусть он и ушёл много месяцев назад, не выдержав скрытности, задержек после работы, необъяснимых исчезновений на часы и грубости, но это лишь временно, совсем скоро он снова будет принадлежать
