Она пришла с мороза

Над головой тускнела люстра, вторая по счету лампочка напоследок ярко мигнула и навсегда потухла. Глаза щурились, зрачок прятался за уставшими веками, прикрываясь опущенными ресницами. Радужка цвета спелого зелёного яблока темнела, сейчас её вид напоминал чёрную тень. Главной целью для них было закрыться, не показывать темноту, а наблюдать её. Периодически вздрагивая, на секунду выходя из прострации, ему мерещился стойкий запах духов. Уже настолько запутанный, что и не вспомнить, а была ли это мята, ежевика или хвойный лес. Но аромат врезался в нос почти до слёз, вдали, возможно, Фуюми снова сидела в одинокой печали, пока Изуку лишь вспоминал, как дрожали руки, да обольщали духи. Его бессонница же выглядела жалко и вычурно, сплошной стыд. Длинный рукав толстовки доставал до середины ладони, мешался и сбивал без того слабый настрой. Как иногда мешала одежда на вырост: идёт уже третий год, она всё ещё мешковато висит, ощущается некомфортно и неприятно. Руки сводило от холода, пальцы дубели и не могли крепко взять ручку. Лишний слой тёплых вещей не спасал, несколько часов на балконе в лёгкой одежде и по-прежнему открытые окна оказались сильней. Спрашивается, к чему это? Мидория не мог внятно объяснить. Скапливалось слишком много проблем, они казались бесконечными, критическими, требующими полного внимания. Но он понимал последствия, при этом старался держаться с высоко поднятой головой. Оптимизма не хватило даже на дюжину неудач, первоначальный энтузиазм не гарантировал успех. На столе в бесформенную кучу сливались тетрадные записи, листы, оглавления учебников. Восприятие плыло и таяло, логические мысленные цепочки нарушилась малейшим отвлечением, иногда просто транслируя в голову откровенный бред. Работа не шла, впервые безысходность ощущалась лучше, чем сила и возможность. Анализ топтался и застревал в болотах клякс с резким размазано-размашистом почерком. Прозвище — единственная заполненная графа, остальное графомания, совсем не то. Он серьезно задумался, руки полезли в волосы, хватаясь за них и вырывая зелёные пряди. В висках запульсировала мигрень. "Начни". Перед ним располагалась белая пустота, абсолютное ничто, весь его талант. Тело обмякло, потяжелевшая голова соскользнула на стол, громко стукнувшись об дерево. Позади оставалась холодная кровать, продолжал гореть свет, а парень глубоко вздыхал, уходя в неспокойный сон. *** Утро было насыщенное: началось с ватной головы. При попытке встать со стула болью отозвалась спина, с трудом удавалось продрать красные и распухшие глаза. Лучше не стало: также паршиво, как и вечером. Ослабевшие после сна руки принялись приводить в порядок рабочее место, что-то вроде замены заправления кровати. В поисках рюкзака пришлось несколько раз оглянуться, тот валялся возле кровати, пустой со вчерашнего дня. Он на несколько секунд остановился, с усилием разбирая иероглифы. Горела небольшая надежда, вдруг уже на грани сна разум посетила гениальная идея, ведь раньше ему было проще работать ночью. Но чуда не произошло, ежедневник был захлопнут и едва не брошен на пол, но Изуку все же сжалился над книгой. Вся одежда на нём была толще одеяла, ночью устроив самую настоящую баню. Липкое тело вызвало только брезгливые чувства, всё лишнее тут же оказалось в шкафу. Нужно срочно сходить в душ, чем быстрее, тем лучше. Небольшая черная коробочка выглядывала из-под подушки. Он включил телефон, высветился экран блокировки. Совместная с Иидой и Ураркой фотография, где они вместе проводят время в первые дни обучения. Очако сильно настаивала, чтобы поставить её на заставку. Подушечка указательного пальца уже коснулась прохладного сенсора, как сердце Мидории ушло прямиком в прятки. Сразу забылась сонливость и усталость, от испуга пальцы чуть не потушили экран. Он забыл поставить будильник, слишком сильно зарылся в свои записи. "Почему, почему я всегда ставлю его именно перед сном. Будь проклята привычка!" — мысленно ругался парень. Изуку рухнул на кровать, сотовый выпал из рук, несколько раз отскочил от матраса и приземлился где-то сбоку. Сжатый зрачок дрожал, старался неспешно пройтись от начала потолка до конца, на деле рвано метался от люстры к ближайшей стене. Ладонь легла на грудь, слегка придавливая ребра, словно желая вжать сердце обратно в клетку. От негодования тело сводили судороги, вдоль виска скатилась одинокая горячая капля. "Ну чего ты, держи себя в руках. Хватит реветь!" — мысленно он нещадно корил себя. Мидория жутко боялся прогулов, не хотел быть отчитанным за подобное. Для него пропуск по неуважительной причине сродни преступлению. Сам парень не мог подобрать сравнение, подходящее для описания отношения к этому. "Я… Я просто скажу, как всё было. Это случайность, такого больше не повторится". Мысли свелись на нет, ему самому стало тошно слушать оправдания. Они выглядели так жалко. Перевернувшись на живот, он уткнулся в подушку и, надрывая голос, закричал. Вопль засел в ушах, приглушённый, но в то же время хорошо слышимый звук необъяснимым образом давил на состояние, но вместо желание прекратить, наоборот, провоцировал сильней напрячь связки. Первые секунды прошли без раздражения, только лёгкая щекотка зарождалась в носоглотке. Воздух кончался, оттягивая момент вдоха, напрягались лёгкие, в груди что-то сильно сжималось. По ощущениям, чудом не выплюнув связки, парень под конец закашлялся. Горло ныло жгучей болью, казалось разодранным и обмороженным, отчего хотелось выпить что-нибудь теплое. Оторвавшись, зазвучало неровное тяжёлое дыхание. Красный нос и щёки раздувались и пыхтели, вместо голоса раздавался натуральный скрип, напоминающий провисающие створки. Зубы прикусили губу, чувствуя как от давления поддаётся кожа, в любой момент могла прыснуть кровь. Через силу поднявшись, под внутренний протест, Изуку схватил рюкзак, внутрь полетели наскоро собранные пятью минутами ранее учебники. Сверяясь по памяти с расписанием, парень несколько раз кивнул сам себе, просматривая корочки книг. Форма была не выглажена, на что можно посетовать, но в целом сохраняла учебный вид. Целую минуту шла игра в гляделки с галстуком, как только предмет гардероба оказался в руках, захотелось скривиться. Зелёный, под цвет его глаз, на удобной резинке, вместо душащей петли, он не внушал доверия. Секунды непрерывно уходили, пустая трата времени заставляла поторопиться. Неуверенно заметавшись между ним и отражением без него, Изуку положил аксессуар в ранец. Может, красный смотрелся лучше. Срочно нужно было узнать время — постель оказалась перевёрнута, но не выдала устройство. Лезть сильней - мять одежду и лишний раз оказываться на мягких простынях не хотелось. Неловко, проверяя каждый сантиметр, будто с собачим нюхом, удалось наощупь достать телефон. «11:15» "Чудесно. И почему именно со мной?" — взвыл внутренний голос. В один присест обувшись и закинув одну лямку портфеля, Изуку выскочил в коридор общежития. Хлопнула дверь, ключ с третьей попытки попал в скважину, прокрутившись лишь один раз. Окружение словно сходило с ума, в порыве чистого безумия все носились средь хаотичных потоков, где-то звучала непринуждённая речь, чуть дальше со скрипом двигали стулья, проходившие мимо люди скорей напоминали неясные мазки с единственной чертой — школьной формой. Мерещилось, что это всё один человек, или, что они все на одно лицо. Но даже одно-единственное он не мог запомнить. Оно не сохранялось в памяти, как бы тщательно не приходилось всматриваться в скудные черты. Тошнота пресекала весь аппетит. Палочки отчуждено перебирали рис, раздавливали и перемешивали. Отдельно на край из блюда были вытащены овощи и несколько кусков мяса. Блюдо смерили выпученные глаза дохлой рыбы; даже при всем старании не дышать носом, насыщенный запах гарнира преследовал, как бы далеко не отодвигалась тарелка. Было немного жаль. Оно, скорей всего, отменного вкуса, Ланчраш не мог сделать по-другому. Для него качество и вкус имел главную роль, ведь каждый герой предан своему труду. А целая порция, к которой даже не притронулись, могла задеть повара. Каждый может обидеть творца, очень бы хотелось как-нибудь объяснить ему всё. Локти упёрлись в стол, руки залезли в зелёные волосы, наводя бардак на голове. Вдох дался тяжело, день становился всё неподъемней. Главное — найти силы, дальше можно перестоять, пересидеть, перележать. Класс, когда он запыхавшийся и дрожащий вбежал в него, встретил во многом удивлением, но все же, как казалось, расслабление — то, что испытывало большинство. Словно своим возвращением Изуку вернул вещи на привычные места. Учителя ещё не говорили с ним, а Сущий Мик, который и вёл тот самый урок только сочувственно кивнул, пуская на занятие. В целом, не так плохо, как рисовала фантазия. — Деку-кун! — голос Урараки на секунду выбил из действительности, заставив парня заозираться по сторонам. — Вот ты где. Очако возникла из-за спины, хватая парня за плечи. В приступе радости она едва не уронила Изуку, пока он боялся оказаться в невесомости. Но девушка предусмотрительно отвела один из пальцев, и приступ морской болезни временно откладывался. Она села слева, нетерпеливо ёрзая и, чередуя имя с прозвищем, без конца повторяла. В её интонации была частичка возмущения, маленькое недовольство, что он никоим образом не предупредил её заранее, а после опоздания даже не поздоровался. За этим следовал поток переживаний и волнений, сравнимых только с материнскими, в лучших традициях Инко. За исключением того, что Урарака, наверное, смогла бы сказать «нет» его геройству, имей оно такой риск. За скоростью тирады скрывалась радость, сильнейший восторг после долгой разлуки, хотя не прошло и дня, как они виделись. Но Очако на такое замечание могла обидеться. — Ты плохо себя чувствовал с утра? Давай сходим к Исцеляющей девочке, я как раз могу побыть с тобой, — она слегка заикнулась. — П-прослежу за твоим выздоровлением! — Оча… — голос умолк, сглатывая подступивший комок. — Мидория, рад видеть. Это не похоже на тебя. — Иида также появился из-за спины, оглушая своим басистым голосом. Тодороки шёл следом: — Привет. Они расположились напротив, стол пополнило ещё два подноса, Шото покосился на нетронутый Мидорией обед. Сбоку женский голос нараспев заговорил о подготовке какого-то проекта, Тенья быстро подхватил тему и выдал собственную лекцию. — Так что случилось, Изуку? — между диалогами негромко спросил Тодороки. — Ничего, на самом деле. Просто забыл поставить будильник и проспал. — Мидория, тебе следует лучше следить за собой, — пламенно настаивал Иида. — Но ты выглядишь бледным. Ты ел с утра? — Шото не отрывал гетерохромных глаз от друга. Хотелось вжаться в плечи, как-нибудь скрыться от общества. Желание отвечать на вопросы, если и было, то исчезло, едва они начали поступать. Самочувствие ухудшалось, окружающий шум бил в уши с оглушающим эффектом, разрывал череп на куски, лишал всякого самообладания. Его нервные жесты явно намекали на дискомфорт. — Не хочу, совсем нет аппетита. — выдавил Изуку. — Деку… — Урараку бесцеремонно перебил Иида. — Мидория, так нельзя. Твой рацион — основополагающая часть в обучении. По крайней мере, ты должен питаться. Голодание ни за что не приведёт к положительному результату. Тело встрепенулось, показалось, что сейчас он бессознательно упадёт на пол, но слабость прошла. Сумев сфокусироваться, Изуку поднялся, опираясь на стол. Все умолкли, хлопая глазами на внезапное действие одноклассника. — Конечно, — не до конца понимая зачем, бросил он, уходя прочь. Его трясло, живот болезненно сводило, во рту болтался кусок укушенной кожи. Слюна смешалась с солёным привкусом и щиплющим местом укуса. Разум безумно жаждал спокойствия, впервые его раздражало дружеское окружение. Он не хотел находиться возле них. Бегом выскочив из столовой, игнорируя чужие взгляды Изуку влез в битком набитый коридор, оттуда до крыла общежития, минуя помещение класса. В пути несколько раз ударялся об чьи-то плечи, даже огрызнулся на замечание, пусть и себе под нос. Когда все утихло, с подоконников исчезли люди, он сбавил темп, медленно захромав к окну. Лоб упёрся в прохладное стекло, где-то было суеверие, что от этого может пройти головная боль. С трудом в нём найдется вера в подобное, но положение парня говорил об обратном. Последовало несколько глубоких вдохов и выдохов, в них не было расслабления и спокойствия, только попытка выровнять дыхание и унять сильно бьющееся сердце. Он дышал не размыкая губ, сухое горло першило, внутри словно перо проходило по стенкам и вызывало кашель. Наружу лез противный ком, склизкий и наполненный кислотой. Парень согнулся вдвое, зажав рукой рот. Ему даже хотелось выблевать всё, наконец избавиться от муки, вот только рвать нечем. Это было ужасно. Игнорируя слабость дрожащих колен, пришлось повернуться, опереться на стену, вопреки воле организма удерживая глаза открытыми. Нарастала жажда, главным желанием стало получить хоть каплю воды. Язык ломался об вязкость в ротовой полости, как бы Изуку не старался смочить её слюной. Стены академии выглядели неясными, с трудом удавалось всмотреться в серую палитру, различая на ней какие-то знаки и изображения. Перед глазами потемнело, что-то остро и горячо кольнуло в затылке, почти как при ударе. Тело перестало слушаться, парень сполз вниз вдоль своей опоры, сначала на батарею, а потом вовсе на пол. ЮЭЙ работала качественно, отопление уже вовсю проходило по трубам: спину стало нагревать. Это выглядело не очень хорошо. Стоило оглянуться в поиске камеры, но мысль протекла настолько вяло и отдалённо, что через секунду навсегда исчезла. Последним актом сопротивления стала попытка приподняться. Локти упёрлись в каменную плитку — мышцы, казалось, взорвались своеобразным криком. Давя стоны, звонко стукнулись два ряда зубов. Ногти заскрежетали по гладкому бетону — без результата. Сейчас бы чью-то протянутую руку, жест помощи. Маленькую часть безграничной доброты и выручки, которой, по словам учителей, наполнен каждый ученик. Неужто никто не беспокоится, не слышит, не желает искать? Или он не входит в тот самый миллион спасённых? Из груди вырвался жалобный скулеж, слёзы окропили лицо, забрав последние силы. Он вспоминал шрамы на своем теле и думал: "Вы все придурки". *** Приглушённо звучало тяжёлое дыхание, будто исключительно в пределах воображения, слишком чисто и ясно. За этим прошел низкий гул, чем-то напомнив шум воды у берега. Веки распахнулись и слизистая загорелась. Не буквально, но ощущение, что глазное яблоко сжали и пытаются вырвать, было сильно похоже. Взор заметался по сторонам, паника проявилась необъятным чувством холода и пустоты. Он не чувствовал тела. Обстановка, на удивление, предстала немного привычная. Темное пространство, здесь в прошлый раз стояли владельцы Одного за всех. Теперь — никого. — Ты следующий, Девятый. *** Он смог вдохнуть. Тело попыталось испуганно закрыться, притянуть ноги к груди и сжать кулак, но непреодолимая слабость позволила лишь подпрыгнуть на месте в подобии конвульсии. На самом деле ничего нового, уже привычная и выученная процедура. Простой порядок действий: сквозь кожу пробивался свет от лампы, сейчас оставалось только сильнее жмуриться; постепенно возвращаются остальные чувства, одно из первых — обоняние. Таблетки и растворы, практически невыветриваемый запах, почти обыденный. Далее следует осязание, разум по-прежнему не вернулся в тело, управляя некоторыми окраинами. Они тут же дают понять: холодно, нездоровый холодок. Грудные мышцы сокращаются, через хрип и свист работают лёгкие. Изуку заваливается набок, пожалуй, это единственное исключение. Обычно гипс не даёт пространства для маневра. Вокруг белая комната, тишина палаты. Он в медпункте академии. Хочется глубже укутаться в одеяло на манер спального мешка Айзавы. Голова гудит, пылающий лоб вынуждает ерзать по подушке, всячески выгибаясь. Сковывающая лихорадка ломит кости, сухие губы трескаются. — Изуку, — парень удивлённо оборачивается на голос. — Фуюми, — с придыханием говорит он, — откуда… — Тише, лежи спокойно, — она накрывает его лоб ладонью, доставая из кармана больничного халата градусник. Ему хотелось, чтобы она проверила температуру поцелуем в лоб. — Сейчас, секунду. Вот, выпей, пожалуйста. Он приподнимается с постели в полусидячую позу, движение даётся с трудом. Фуюми смотрит блестящими глазами, внимательно изучая раскрасневшееся лицо напротив. Изуку аккуратно берет и ставит градусник, холодное стекло вызывает табун мурашек. На ней нет очков — непривычно. Но её слегка сжатые в тонкую улыбочку губы, вместе с выражением строгого беспокойства и доброжелательной жалости не могли вызвать что-то, кроме приступа очарования. Живот крутило, едва ли от болезни. В руке сжаты полторы таблетки, пройдя недолгий зрительный осмотр лекарство оказалось съедено и запито водой. Горький привкус чего-то химического с нотками железа разъедался на языке. Некоторая пережёванная часть осталось порошком на зубах, язык нещадно резался об клыки, вычищая их. Осушенный в мгновение стакан громко стукнулся об прикроватную тумбочку. — Поспи ещё, таблетки сонные и тебе нужно отдохнуть. — она помогла ему лечь обратно. — Н-но, постой. Откуда ты здесь? — Рабочая практика, просто учусь. Теперь отдыхай. — мягко настояла Тодороки. Но в нём нашлось возражение. Не дав отойти от койки, Изуку схватил её руку. Держась кончиками пальцев, напряжено мандражируя, полностью взяв всю ладонь. — Как ты себя чувствуешь? — Мидория выпалил первое, что пришло на ум. — Я в порядке, спасибо тебе. Думаю, мне нужна была поддержка, — она подошла ближе, нежно накрывая ладонь парня своей. — Теперь дай мне отплатить. Ты же помнишь, о чем мы договорились? Изуку кивнул, расслабив шею. Подушка прогнулась, позволяя утонуть в мягкости. Надо признаться, было удобно, но внезапная встреча дала такой укол адреналина, что совершенно не хотелось спать. Он ещё долго смотрел в потолок, спрятанный от контроля за бирюзовыми занавесками. *** Сквозь ограждающую койко-место место виднелся слабый огонёк света. Перед ним часто мелькал занавес, не грозя вернуться ко сну, просто действуя на нервы. Под коркой черепа трещало — пересып. Шторка легко поддалась, с низким шуршанием отъезжая в сторону. Ноги неуверенно встали на пол, пальцы крепко вцепились в металлическую спинку кровати, настолько ненадёжно он ощущал себя. Один шаг вперёд — ознакомительный, второй — перепроверка, третий — считай, свободное плавание. За рабочим столом горел светильник. Фигура за ним лежала на подложенных листах, различимо посапывая в тишине. Сейчас глубокая ночь, хоть возьми и глаз выколи. Изуку замер, привыкая к тёмным тонам кабинета, глазница чуть ли не искрилась Одним за всех. Выпрямившись по стойке смирно, вскочив на цыпочки и как можно тише отрывая носок, он направился к спящей на рабочем месте. Ей оказалась Фуюми. Совершенно беззащитная, полностью отданная обязанностям, уснувшая с ручкой в одной руке и степлером в другой. Волосы находились в полном беспорядке, своевольно разбросанные под лучами люминесцентной лампы, совсем домашние. Её губы забавно вытягивались трубочкой, завораживали блеском помады. На краю располагался электрический чайник и пакет с чем-то к чаю. На табуретке неподалёку стоял графин и несколько кружек. — Две, — шепот озвучил Изуку количество посуды. "Интересно, она приготовила одну для меня?" — непроизвольно зародилась наглая и обнадеживающая мысль. Он не отказал себе в возможности понаблюдать. Скорей не в возможности, а в удовольствие. "Да, именно так". — решительно отозвался разум. Рабочий день медика был построен по графику, Исцеляющая девочка отдыхала, также как и остальной персонал, явно не проводя дни и ночи в медпункте. Тогда что же получается, почему Фуюми всё ещё здесь? Мидория хмуро свёл брови, рука метнулась под подбородок. Если её, бедную, вновь принудили к переработке, несмотря ни на какие обстоятельства, то остро вставал вопрос недовольства парня. Ей же нельзя, как они не понимают. Зрело желание твердо и ясно донести это до каждого. В первую очередь до Незу, а может и до неё самой. И вообще, Тодороки была учителем, каким образом получение навыков оказания первой помощи, геройская академия и пребывание здесь могут быть связаны с специальностью преподавателя? Ногти, превозмогая себя, с нажимом вошли в кожу. До крови. Напряжение проходило слабыми разрядами по телу, точно циркулируя в венах. Средь трепета и волнения закипала злоба. Направленный одновременно на всех гнев. Растерянно моргающее выражение появилось в один момент. Непривычное чувство — совсем новое. "Удивительно, я бы сам не поверил". *** Звенел будильник. Фуюми слышала простую трёхнотную мелодию каждое утро, вставая на учебу или работу. Сегодня в планах сдать тест, наконец подтвердив квалификацию, а после, уже ближе к восьми, конференция в зуме. А ей так тяжело проснуться. Она потянулась выключить назойливый звук. Ноги запутались в одеяле и простыне, тщетно ища способ освободиться — пришлось несколько раз повернуться налево, распутывая этот узел. В обоих случаях возникли неожиданные ситуации: во-первых, телефона не оказалось на месте, что только пол беды; во-вторых, слева не оказалось стены, отчего ей едва удалось не упасть вниз. Потерявшись в пространстве, Тодороки вскочила с кровати, недоуменно оглядываясь. На ней оставался белый больничный халат, бейдж с лентой лежал на рабочем столе. Телефон играл оттуда же. Очки, любезно сложенные в чехол, ждали хозяйку на тумбе. Возле кровати, использовав в качестве опоры ребро одной из железных ножек, спал Изуку. Точнее, уже проснулся и поглядывал заспанными глазами на неё, слушая прерывистое дыхание. Кротко поджимал голову, выглядя напуганным, но не отрываясь ни на секунду. В мыслях возникло замешательство, настоящий крах биржи на Уолл-стрит. Вчера большая часть времени ушла на репетицию обиженного поведения. Она сама с трудом устояла на ногах, когда Изуку в обморочном состояние занесли в медпункт. Признаться, у неё тогда задрожали руки. Стало по-настоящему страшно, новый маникюр оброс тонкой кристаллической коркой. Тонометр показал повышенное давление. Он напугал её, считай второй раз довел до слез. И это после того, как дал слово. Пообещал, смотря в глаза! Можно было простить случай прошлого дня, даже поблагодарить. Он так понимающе, так искренне и любезно отнёсся к её проблеме. Когда же она заподозрила в нём слабость, то смогла лишь оттолкнуть своим поведением. Когда она вообще делала иначе? Но с другой стороны, сложно придумать шанс лучше. Фуюми всё не могла найти себе место. Откровенность словно оставляла её нагой, совсем неприкрытой. Что хуже, ей, наверное, понравилось — быть такой перед ним. За ребрами, ровно посередине, разливалось странное тепло. Знакомый симптом, не назвать иначе, как… Бред. На ней с ума сошла анатомия. Девушка отрицательно замотала головой, со стороны выглядя по меньшей мере странно. Наконец отпустив напряжённую позу, Фуюми прилегла. Нужно было хорошо подумать. Следом укол, стрела в грудь — Изуку. Больной и истощённый, ещё и всю ночь спал на полу. Закашлявшись от резкого вдоха, Фуюми схватилась за футляр, готовясь бросится к парню. Мидория поднялся сам. Выпрямился в полный рост, не торопясь разминая затёкшие конечности, в белой, помятой рубашке, в которой оставался со вчера, забавно мотая головой, скидывая с глаз кудри. Он не знал, что будет делать. Что вообще можно сделать? Надо ли? Но все же подошёл, преодолевая своё смущение. Фуюми сидела у края, свесив ноги вниз и поместив на них руки, зажато закинув голову, вглядываясь в россыпь веснушек. Их разница в росте слегка поражала. Её серый омут — настоящая магия, зардевшееся лицо, заиндевевшие окна. Подсознание, как старое, неисправное радио забилось лишним шумом, передавало информацию обрывками, иногда создавая пустоту. Следовало выспаться, ещё раз подумать, взвесить все «за» и «против»: определённо он бы поступил именно так. Раньше, когда мог потеряться в выборе, испугаться сразу принять решение. Сейчас в нем было желание, требование, ультиматум. Он хотел совершить поступок, пусть и не самый лучший. И колебания лишь часть неуверенности. "Давай, как в холодную воду". — на выдохе думал он. — Фуюми, — она вздрогнула, — я люблю тебя. Скрипнула дверь в левую грудь, мир резко замер. Вокруг застыла тьма. От удивления пропало дыхание, ослабшие руки выронили очки на одеяло. Внутри столкнулись два прямо противоположных мнения. Сердце защемило, оно скандировало однозначное согласие, строило планы, как заберёт парня домой, представляя его скорей в роли котёнка. Настолько он был милым и притягательным, запавшим в душу, как только решил влезть в неё. Хотя сама девушка настойчива убеждалась: влюблена с первой встречи. Она может подождать два года, принять предложение руки и сердца, отдавая всю себя их любви. Это то, о чем она мечтает. Чувство, которое не находила приюта всю жизнь. Но из них лишь один — умный и здравомыслящий человек, на чьи плечи ложиться весь груз ответственности. Тодороки прикусила губу. Зрачки Мидории расширились, когда по пухловатым женским щекам потекли слёзы. — Изуку, это очень мило, очень трогательно. Но я не чувствую к тебе того же. Мы не можем быть вместе, ты ведь понимаешь меня? — недолго у неё была надежда, что парень просто согласится. — Фуюми… — охрипший голос отражал наполненное страхом выражение лица. Он упал на колени, задыхаясь в судороге. Звук клацанья плитки коротко пронёсся по палате. В нём что-то сломалось, вышло из строя, режущие чувство изнывало чуть выше живота, к горлу подступила жгучая желчь. Тело била мелкая дрожь, в ушах нарастал ритм пульса. Ей хотелось встать и помочь, но сейчас сил хватило только испуганно прикрыть рот ладонью. В животе увядали бабочки, хотелось плакать. Изуку отчуждено поднял голову — прошёлся взглядом по Фуюми с головы до пят, но та не изменила решения. В черепной коробке бился вопрос: "Как мы оказались здесь?" Ответа не было. Вряд ли будет. Ему казалось, что они понимают друг друга. Ничто не давалось тяжелей истины и правды. Поэтому он был решителен, хотя бы раз в жизни, открывая то, что и так принадлежало ей. Вот уж горе от ума. Находясь в прострации, не замечая её печали и боли, Изуку поднялся на трясущихся ногах. Встать в полный рост — настоящие испытание, дальше — преодолеть порог. Парень поплелся к выходу, прислонившись к стене, использовав для этого всю волю. Предпоследний шаг, никто никого не останавливает, мертвая тишина разделяет две пустые оболочки. Дверь скрипит, видимо, срабатывает скрипт: перед ним сияет Урарака. Живой вид, яркая и белоснежная улыбка, почти любящая. Она не успевает удивиться, как Мидория проходит мимо, случайно задевая подругу, когда отрывается от своей опоры. — Деку-кун! Подожди! Его передёргивает, колотит и рвет на части. Сейчас абсолютно все компании и общества могут идти к черту. Он не хочет быть среди них. Очако хлопает широко раскрытыми глазами, тянется к уходящему силуэту и не верит. Грубость задевает её, щеку обжигает одинокий горячий след.