Карин возвращается туда, где никогда не была

      Воздух пах свежим хлебом, кровью и вспоротыми внутренностями. Он холодил обнажённую кожу, и Карин поёжилась, переворачиваясь на спину. Грубые доски пола неприятно царапнули лопатки и бёдра.       Она открыла глаза. Уставилась в невысокий деревянный потолок, потемневший от времени и копоти, но чистый, если не считать кровавых брызг, наискось перечеркнувших поле зрения.       Карин подумала: «Похоже на почётную королевскую перевязь. Интересно, Рикар-здесь будет ненавидеть её так же, как и Рикар-обычно?» Она понимала, что совсем не об этом стоит думать, валясь на полу в комнате, пропахшей прерванным бытом и недавней смертью, но стряхнуть дезориентацию, сопровождавшую всякое первое появление в новом Плетении, не получалось. Окружающее всё ещё казалось слишком реальным, но вместе с тем — реальным не до конца.       Так или иначе, разлёживаться было некогда. Карин осторожно поднялась на ноги, но, сделав первый шаг, чуть не упала обратно на пол — за шесть лет она начала отвыкать от баланса человеческого тела. Пришлось опереться о стену, дожидаясь, пока мир перестанет крениться вперёд.       Окончательно придя в себя, Карин внимательно оглядела комнату, в которой оказалась. Одну стену почти полностью занимала печь, тщательно выбеленная и украшенная простым орнаментом из фиолетовых листьев и жёлтых цветов, другую — ряд маленьких окон, сквозь которые лился яркий солнечный свет. В центре комнаты стоял накрытый на четверых стол, по углам теснились кадки, шкафчики, сундуки и тумбочки со всяким бытовым хламом. Типичная кухня деревенского дома северо-западных регионов. Если не считать изуродованных порубленных на куски трупов, части которых лежали тут и там.       Карин невольно издала задушенный смешок. На самом деле изуродованные трупы тоже неплохо вписывались в типичный местный интерьер, просто не в 506 же году от колонизации!       — И с чего тут смеяться? — проворчала она сама себе под нос. — Это даже на шутку не тянет, глупую или нет.       Двери по обе стороны печи вели в спальни. Благо, там никого не зарубили, только вывернули всё содержимое сундуков и комодов на пол в поиске ценностей. Одежду брать не стали, по крайней мере рабочую, так что Карин подобрала небеленую льняную рубашку, набитую пухом жилетку и штаны, которые, правда, пришлось подвернуть. В остатках разбитой шкатулки отыскались коричневые атласные ленты. Карин собрала длинные тёмно-рыжие волосы в косу и оценивающие осмотрела себя в небольшом мутном зеркале.       Увиденное её вполне удовлетворило. Одежда не выглядела ни слишком новой, ни снятой с чужого плеча. Молодое лицо, загорелое и тронутое веснушками, вполне могло принадлежать пятнадцатилетней девушке, много времени проводящей на улице. Разве что светло-карие глаза отливали в жёлтый янтарь немного сильнее, чем полагалось человеку, но это был всего лишь цвет. Зато выражение у Карин получилось им придать правильное. Не по-девчоночьи беспечное — оно плохо вязалось бы с разграбленной родной деревней и убитой семьёй, но и не выдававшее того, сколько разграбленных деревень и убитых семей она успела повидать на своём веку.       — Нормально вписалась, моя дорогая, — сказала Карин своему отражению. — Постарайся продолжать в этом духе следующие лет тридцать.       Вернувшись на кухню, она сняла с пожилого хозяина дома пояс вместе с пристёгнутым к нему ножом, остатками срезанного кошелька и мешочком для огнива. Прихватив со стола краюху свежего хлеба, Карин вышла на улицу.       Квелдарф был маленьким селом на два десятка дворов. Три улицы сходились к круглой площади, посреди которой возвышалось старое стальдерево. Его толстый ствол и раскидистые ветви украшали стекляшки оберегов на плетёных шнурках, зеленью спорившие с едва наклюнувшимися почками. Обереги тихонько позвякивали на ветру. Официально они не одобрялись церковью, но простой народ на свой лад поклонялся чудесным деревьям, хранящим людей от тех, кто крадётся в ночи, а в такой глубинке никто даже не пытался пресекать суеверия.       Ещё площадь могла похвастаться каменным храмом и просторным постоялым двором. Зимой и летом купцы часто останавливались здесь на пути в горы, но сейчас он пустовал. Дело было то ли в весенней распутице, не дававшей путешествовать вне мощёных центральных дорог, то ли в окончательно распоясавшихся бандитах.       Под босыми ногами Карин хлюпнула холодная грязь. Она шла по улице, не скрываясь, зная, что в деревеньке не осталось ни одной живой души. Оказавшийся удивительно вкусным хлеб Карин съела, усевшись на храмовое крыльцо.       В храме царила полутьма. Запах смерти смешивался с дешёвыми благовониями и ароматами сухих трав. Грабители вынесли всё ценное, включая священные тексты, но хроники поселения их не заинтересовали. Карин быстро просмотрела несколько толстых книг, пытаясь сориентироваться в чужом неровном почерке. В такой маленькой деревне даже светского хрониста не было, книги явно вел жрец без специального обучения (она знала, что это был именно жрец, а не жрица, потому что тело бедняги лежало тут же, в склизких петлях кишок и подсыхающей луже собственной крови). Наконец-то продравшись сквозь хаотичные заметки о рождениях, смертях и свадьбах, Карин нашла подходящую семью. Несколькими росчерками пера у овдовевшего восемь лет назад доктора Веберзана, отца одной кровной и двух приёмных дочерей, появилась третья приёмная дочь — Карин Вебертер, СД-положительная девушка пятнадцати лет. Вряд ли эти записи станут тщательно проверять, но так легенда будет надёжнее.       Итак, начало было положено. Теперь осталось только засветло добраться до ближайшего защищённого поселения, познакомиться с Даниром, отправиться в столицу, поступить в Академию, встретить Рикара с Аинь… Цели и необходимости сворачивались стремительной спиралью, воронкой скользких дорожек, оборванных нитей, которые выпадали из мёртвых рук её врагов, союзников, близких. В памяти всплыл уже много лет как полузабытый грубый голос: «Не дружи со своими Плетельщиками, глупая ты женщина, тебе же хуже будет…»       Карин встряхнулась, сбрасывая наваждение. Начать стоило всё же с дороги в соседнее село — если она правильно запомнила карту, идти придётся долго, а солнца уже начинали спускаться к западу.