Прекрасные создания

      «Чёрт. Какой же я... Идиот.»       Антон шёл вдоль покрытой свежевыпавшим снегом тропы, и на каждом шагу проваливался в него по колено. Элегантные чёрные брюки, выбранные Арсением, были давно мокрыми. Хорошо, что он не способен мёрзнуть.       Вдалеке мелькала макушка спешащего куда-то Арса, который был погружён в себя настолько, что даже не замечал его присутствия, пусть парень и старался держаться как можно дальше. Они давно покинули стены города, вдоль тропы не было даже дерева, за которым парень мог бы скрыться, но даже так он оставался незамеченным.       Антон был разбит, если не более, но это чувство с лихвой перекрывало простое человеческое непонимание. Ведь всё так хорошо начиналось.       После танца он увёл счастливо улыбавшегося Арсения в одну из ниш, где им бы не помешали веселящиеся маги, и где громкую музыку приглушал тканевый полог. Мужчина привалился к стене, тяжело дыша, и парень встал напротив него. Боже, каких сил ему стоило собраться и не трястись от волнения! И вот он начал говорить, но смелости смотреть Арсению в лицо ему не хватило, и он не мог созерцать, как радость сменилась на его лице сначало растерянностью, прежде чем его перекрыла другая, странная и непонятная эмоция. — Арс. — тихо позвал он, решившись, — Знаешь, когда мы встретились, я был в отчаянии. Это было самое тёмное время моей жизни. Я боялся каждый день и засыпал с мыслью, что не смогу пережить следующий. Что меня просто убьют или я сломаюсь, не сумев вынести какое-то новое изощрённые задание или наказание моих тюремщиков. И когда появился ты... Ты казался самой Тьмой. Сильной, стремительной, беспощадной. Я следил за тем, как ты вырезал моих врагов, меня трясло и я замер, не смея шелохнуться, то ли опасаясь, как бы твой клинок не задел меня, то ли желая этого всем сердцем, как освобождения от этой пытки, от которой мне не хватало смелости уйти самостоятельно. Но этого не произошло, твой меч упорно обходил меня и других стороной. А я смотрел, не смея оторваться. А потом Дима отправил меня к тебе. И я шёл, не имея надежды, но, неожиданно тот, кого я в первый миг посчитал своей гибелью, стал моим спасителем. Моей жизнью. — он поднял взгляд и столкнулся с широко распахнутыми голубыми глазами, — Когда я очнулся после побега и осознал, что́ ты для меня сделал, я уже смотрел на тебя не просто с восхищением, но со всеобъемлющей благодарностью. Никто и никогда не делал для меня подобного. Я восхищался тобой, твоей силой, твоей добротой. Но, как ни желал, не мог разглядеть, что скрыто за ними. А потом ты привёл меня в свой дом. Знаешь, наверное, это было началом. То, каким ты был с этими людьми, твоей семьёй, с какой нежностью ты смотрел на них, как обнимал, с каким терпением объяснял. Ты знаешь, я наблюдал. Тогда я почувствовал, что совсем ненадолго, но увидел настоящего тебя. В моменты, когда ты забывал об осторожности, и твоя маска слетала с лица, я видел на нём нежность. И какую-то странную боль, тоску. А потом... Я увидел, как ты спас совершенно незнакомого человека. Снова. Да, из всех, я запомнил только её. Я так и не понял до конца, что именно ты сделал, но я видел, как тяжело тебе это далось, как это ранило тебя. Ты несколько дней был похож на себя даже в меньшей мере, чем обычно, и я осознал, как мало знаю о тебе. Боже, мне так хотелось понять тебя. То, как ты мыслишь, как ты видишь мир. И я был так счастлив, когда ты начал открываться мне. Я не знаю, в какой момент я перестал быть для тебя посторонним, но я невероятно благодарен тебе за то, что позволил мне приблизиться, увидеть. Ты показал мне этот мир. То, что он может быть не только жестоким и мерзким, но насколько красивым. Ты прав, этот мир прекрасен, и я всю жизнь буду благодарен тебе за то, что ты научил меня видеть эту красоту. Но, знаешь что? — Антон улыбнулся, не отрывая взгляда от чужих глаз, боясь это сделать, — Даже в этом невероятным мире, самым прекрасным созданием оказался ты. Твоя доброта. — он поймал в свою хватку почти каменную от напряжения кисть Арсения и несильно сжал, — Забота. — рука скользнула на предплечье, — Твоё учение. Твои порой непонятные поступки. Твоя смелость. Твоя робкая искренность и непоколебимая решимость. Твоя подаренная мне дружба. — рука плавно переместилась на чужую щеку, Антон сделал шаг вперёд, — Да. Твоя дружба — самый ценный дар, который я когда-либо получал. Возможно, она ценнее моей собственной души. И я неистово, безгранично благодарен тебе за всё это. И, пожалуйста, не смотри на меня так. — взгляд Арсения подернулся какой-то странной болью граничащей с жалостью, — Я не идеализирую тебя. Возможно когда-то, но не сейчас, ведь я видел и другое. Твою боль, твой гнев, ненависть. — ногти почти неощутимо царапнули чужой затылок, — Страх, неуверенность, даже зависть, как упорно ты не пытался их скрыть. Но ты, такой умный и невероятный ты, как несмышлённый ребёнок, так и не понял, что этого не нужно, нельзя стыдиться. Ведь именно эти чувства делают нас людьми. Именно эти чувства сделали тебя человеком, которого я полюбил.       Судорожный выдох и прикрытые глаза стали ему ответом. — И я тоже боялся. Боялся своих чувств, боялся, что никогда не стану достойным ответа, стремился приблизиться к тебе хоть на миллиметр, стать тебе равным, чтобы тебе не нужно было защищать меня, чтобы я мог не прятаться за твоей спиной, но идти рядом. Плечом к плечу. И когда ты отправил меня в клан, я трудился, как проклятый. Я стал сильнее, Арс. — проникновенным шёпотом делился он, — Я больше не нуждаюсь в твоей защите.       Арсений вскинул на него взгляд, но Антон не мог понять чувства, плещущиеся в нём. — И я не знаю, как признаются в любви вампиры, но теперь знаю традицию магов. — он потянулся свободной рукой к своему поясу и вынул из-под него серебряный кинжал вместе с ножнами, — Не знаю, почему не показал его тебе раньше. — усмехнулся парень, — Может, ждал подходящего случая явить его в бою, но сейчас это не важно. — он снова обхватил другой рукой кисть Арсения и вложил в неё кинжал, — Именем своим, оружием своим, я клянусь тебе, Арсений Попов, в любви сердца и верности клинка, отныне твои друзья — мои друзья, твои враги — мои враги, да будет так. — и, сказав всё это, он отступил на шаг и, опустив голову, прикрыл глаза, и замер в ожидании его ответа.       Но ответа не последовало. Им стало движение в пространстве и спешно удаляющиеся шаги.       Антон простоял так несколько секунд, сдерживая подступающие к глазам слёзы, а потом сорвался с места и стремительно влетел в зал. Безошибочно определив в толпе не видящего ничего вокруг себя Арсения, он последовал за ним. Боги, каким бы ни был ответ, даже если ему не суждено и вовсе получить его, он не мог оставить Арсения одного. Не после сна на крыше, не после исполосанного лезвием тела, не после зажатого в слабой от опьянения кисти меча. Он даст Арсению время, он не будет лезть ему в душу или голову. Просто побудет рядом и проследит, чтобы с ним всё было в порядке.       И сейчас, пробираясь через мокрый снег, он держал в голове эту мысль, не смея от неё оступиться, сдерживая сковывающие душу боль и отчаяние. Потому что бегство — это не ответ. А значит ещё не всё потеряно.       И единственно важное сейчас — состояние Арсения. Потому что он не мог представить, что мужчина, будучи в порядке, не заметил бы его присутствия. И он будет рядом, и, если будет нужно, вытащит Арсения оттуда, куда он так отчаянно стремится.

***

      Холод. Ветер и снег.       Арсений стремительно шёл по тропе, с трудом разбирая дорогу. Мысли и чувства сплелись в мертвый узел, который с каждой секундой затягивался только сильнее. Он давно не чувствовал себя таким потерянным.       Ему признались в любви... Антон признался ему в любви. Подумать только! Арсений никогда не думал, не смел даже надеяться, мечтать, что в этой жизни его снова кто-нибудь полюбит. Не того, кем он был раньше, а того, в кого превратился. А ведь полюбил в итоге даже не кто-нибудь. Антон. Парень, который из неуверенного, зашуганного вампирёныша, временного союзника, принёсшего пользу, превратился в его глазах в невероятно близкого человека. Человека со сложной судьбой, прошедшего немощность и боль, страх и отчаяние, но не сломавшегося под их тяжестью, но переродившегося в нечто прекрасное. В до абсурда искреннего, смешного, доброго и заботливого, верного друга. В того, кто всегда смотрел на мир с улыбкой, словно сама жизнь была чудом. И в какой-то странной мере Арсений восхищался им. Его воля, откровенность, открытость, обезоруживали. Мужчина просто не мог не сблизиться с ним.       Любовь... Думал ли он когда-то об Антоне в этом ключе? Нет. Слишком простой вопрос. Как кто-то настолько светлый мог влюбиться в него? В слабого, пусть не физически, но духовно, искалеченного и телом и душой мага? Заслуживал ли он такого чувства? Подаренных ему прекрасных слов и искренности в глазах напротив? Нет. Быть рядом, помогать, защищать, поддерживать, быть другом, которым сам назвался, не спрашивая разрешения, но не более. Быть другом этого человека, этого прекрасного человека — максимальный уровень счастья, на который он мог рассчитывать. И уже это было для него смелостью. Довериться, впустить в свой мир, свою душу, позволить ему заставить себя снова чувствовать. И позволить себе ответить искренностью на искренность. Позволить себе стать счастливым.       Но любовь? Способен ли он вообще всё ещё любить?       Да это и не важно. Всё же Антон не видел всего... Но он расскажет. Теперь просто обязан рассказать. Он не собирался этого делать. Запереть прошлое в сердце и памяти, чтобы о нём не напоминало ничто, кроме цели и шрамов, не позволить узнать. Но он ошибся. Скрывая, он позволил Антону поверить, что он хороший человек, что он достоин его любви. Но это ничего. Да, он расскажет, и тогда не будет между ними даже дружбы. Ведь не сможет после этого настолько чистый и добрый человек любить его.       Теперь по сердцу расползалась скорбь от неминуемой потери близкого человека.       Холодно. Обувь давно промокла, и холод иглами впивался в его тело. Но он не активировал печать. Он хотел, чтобы было холодно, чтобы было больно. Ничто не заглушает мысли настолько хорошо, как боль.       И вот вдалеке показались верхушки деревьев. Он близко. Скоро он узнает, имели ли вообще последние три года его жизни смысл. Он встретится с ней, он будет молить. Не о прощении, нет. Хотя бы о разговоре, о возможности увидеть её в последний раз. О праве задать всего один вопрос. И каяться в грехах, к которым неожиданно прибавился ещё один. Ведь в этой жизни он всё же посмел полюбить другого человека...

***

      Антон в изумлении распахнул глаза, когда перед ними показался конец пути Арсения. Роща гигантских раскидистых деревьев, чья форма отдалённо напоминала клёны. Их стволы были белоснежно белыми, словно сотканными из снега, а листья разрезали пространство тысячами бликов отражений мерцающих в небе звёзд. Подойдя ближе, дождавшись, когда Арс растворится среди деревьев, Антон понял, что листья эти были словно выточены из чистейшего хрусталя. И вся земля была устлана их острыми осколками.       Подойдя поближе и спрятавшись за широким стволом, Антон нашёл глазами Арсения. Он замер пред поляной, со всех сторон обрамленной этими прекрасными деревьями. Рядом с местом, где остановился мужчина, стояла одинокая скамья и постамент возле неё, на котором переливался всеми оттенками чёрного словно светящийся изнутри ритуальный кинжал.       На несколько бесконечных минут мужчина замер, а после, глубоко вздохнув, положил на лавку кинжал Антона, который всё это время неосознанно сжимал в руке, снял с себя сначала ножны с мечом, потом всю верхнюю одежду, а после и обувь. Осколки листьев с земли впились в его плоть, но мага это нисколько не взволновало. Он взял в руки клинок и принялся аккуратно вырезать на своей разукрашенной ожогами обнажённой груди символы языка магов.       Первым порывом было броситься к нему, но ноги словно приросли к земле, не давая Антону двинуться. Он с затаённым ужасом наблюдал за тем, как Арсений методично наносил на себя всё новые и новые порезы. Кровь стекала по его груди и впитывалась в ткань брюк, отдельные капли капали на землю. Закончив, мужчина перехватил кинжал левой рукой и на правой прочертил пять полос, начинающихся у кончиков пальцев и сливающихся вместе в середине ладони. Вернув напившийся крови и уже абсолютно чистый клинок на постамент, Арсений отступил на шаг, отчего листва хрустнула под его ногами, а в месте, где он стоял ранее, остались кровавые следы, и уважительно поклонился ему. На дереве напротив он оставил отпечаток окровавленной ладони, и Антон с замиранием сердца осознал, что весь ствол древнего дерева был покрыт точно такими же отпечатками. Мужчина, словно в трансе, побрёл на середину поляны, оставляя за собой пугающие следы, и каждый шаг его сопровождал едва слышимый хруст.       Антон не понимал, что происходило, но, несмотря на поглотившее его желание остановить это, броситься к Арсению, забрать своего глупого мага и оказать ему помощь, не мог двинуться с места. Что-то, словно седьмое чувство, шептало ему на ухо, что вмешиваться он не имеет права. Что происходящее — священно, и даже то, что Антону позволили войти в это место — высшее проявление доброй воли. Даже в обители Тьмы энергия не была настолько удушающей, и парня охватил давно забытый страх.       Тем временем Арсений, замерев, казалось, пытался собраться с мыслями. Если бы Антон не знал, что маги не верят в богов, решил бы, что он молился. Но вот Арсений вскинул голову, и наваждение исчезло.       Маг поднял над собой ладонь, потёки крови стремительно покрыли всю его руку до плеча. Ещё мгновение — и мертвую тишину разорвал его глубокий голос, пропитанный болезненным надрывом. Арсений пел. И вместе с песней начался его танец.       Антон едва не отшатнулся, когда звуки песни долетели до него. Он не мог разобрать ни слова, но их смысл впивался в его мозг раскалёнными иглами, причиняя боль.       Арсений пел о милости, о сожалении, о боли, об ошибках, жизни и смерти. И умолял откликнуться на его зов.       Что-то угольно чёрное мелькнуло рядом, и парень обернулся. На единственной низкой ветке рядом с ним сидел ворон и предупреждающе смотрел на него золотыми глазами. — Я не имею права смотреть? — догадался Антон, и ворон в ответ повернул голову, — И не имею права слышать? — песню мага перекрыло громогласное "кар" прозвучавшее прямо у него в голове, от которого парень вздрогнул, — Я понял. — он поклонился птице, как учили, глядя ей в глаза.       Антон опустился на землю прямо где стоял, но хрустальные осколки не ранили его, закрыл глаза и накрыл уши ладонями. И словно по волшебству больше ни один звук не достигал его сознания...

***

      Боль раскалённым металлом бежала по венам. Не от нанесенных самолично порезов, нет. От бушующей в крови Энергии. Она струилась, извивалась, рвалась наружу, грозя разорвать его тело на мелкие ошмётки. Это плата за то, что он осмелился вторгнуться туда, куда смертным неположено. За это он отдавал свою энергию. Всё, что у него было. Он знал, что так будет, и был готов заплатить. Но всё же, святые духи, как же больно. И как отвратительно чувствовать, как привычный поток жизненной силы покидает каналы. Чувствовать себя таким же жалким и слабым, как в далёком, но так и не забытом детстве.       Но, зажмуривая глаза изо всех сил, он продолжал петь. Он боялся открыть их, боялся увидеть, что никто не откликается, что духи не пляшут на поляне разноцветными огнями, что несмотря на его отчаянное желание, на готовность позволить этому месту выпить себя всего без остатка, его зов так и останется неуслышанным. Все эти чувства пропитывали его голос, отчего он омерзительно жалко дрожал.       Но прошли минуты, и ритуальная песня завершилась. И, рухнув на колени, в которые тут же впились острые грани листьев, и прижав окровавленную ладонь в груди, Арсений замер в ожидании приговора. Мгновения шли, и с каждым новым отчаяние поглощало его.       Его не слышат. Или слышат, но не откликаются. Она ненавидит его, она не придёт. Он оказался недостоин.       И вот, когда мужчина практически растворился в водовороте собственных терзаний, его щеки коснулось нечто мягкое и тёплое.       Арсений распахнул глаза в неверии. Перед ним, присев на колени, застыла Она. Словно сотканная из самого́ света, который распространялся по всей её фигуре, находя эпицентром глаза, девушка была похожа на видение, на сон, которому не суждено стать явью. И всё же это была она. — Алёна. — нежно прошептали пересохшие губы. От звука собственного голоса мужчина вздрогнул. — Глупый. — с печальной улыбкой произнесла призванная душа, — Глупый Арсений, глупый муж. Как ты мог подумать, что я не приду к тебе? — Прости. — Арсений опустил глаза, вперившись взглядом в её покрытые длинной юбкой колени, — Прости. — не за грехи, не за её отнятую жизнь. За сомнения.       Ласковая ладонь скользнула на его плечо, и в следующую секунду он был заключён в сильные объятия, которые едва ощущались на коже. Всё-таки она не была живой, и обнять, как человек, не могла. — Чшш, не нужно извиняться. — над ухом раздался её полный боли голос, — Ты ни в чём не виноват. Арсений, Сеня. — от этого имени мужчина вздрогнул, а затем несмело обнял её в ответ, уткнувшись носом в её длинные, распущенные волосы, — Это никогда не было твоей виной.       Она продолжала шептать утешающие фразы, но их смысл не долетал до Арсения. Он просто замер, тихо плача. Слёзы стекали по его щекам, и, капая, проходили сквозь призрачную фигуру, ударялись о белоснежную землю. — Это моя вина. Я не справился, я подвёл тебя, подвёл его, нашу... — голос сорвался на хрип, — подвёл нашу дочь. — что бы она ни говорила, он не мог простить себя.       На какое-то время они замерли так, стараясь совладать с ураганом нахлынувших эмоций. — Ты не мог знать. Ты был юн.       Арсений фыркнул, выражая этим всё презрение к самому себе. — Ты тоже. Но ты знала. Знала, и пыталась просветить меня. А я, идиот, не слушал, не верил. Предпочёл поверить Паше. И это... Это стоило мне тебя. Я никогда... — "не прощу себя" замерло на устах, когда их накрыла её ладонь. — Не говори так. Я никогда не хотела, чтобы ты жил сожалениями. — теперь и по лицу девушки текли слёзы, — Только не ты, только не так. Не смей уничтожать себя этим! — грозно произнесла она, — Не смей! Не ты! Не мой прекрасный, сильный муж! Я хочу, чтобы ты жил! Я хочу, чтобы ты был счастлив! Это была глупость, это была ошибка. Да, ошибка слишком дорогая, но всего лишь она. И ты ещё можешь спасти их. Спасти её.       Мужчина вздрогнул. — Кьяра. — глаза неверяще распахнулись, — Она всё-таки жива? — голос трепетал едва различимой надеждой. Но он не смел поверить, пока не услышит. — Да.       По поляне разнёсся громогласный вой, словно голос раненного зверя, зависший на грани отчаяния и надежды. И облегчения. Ещё секунда, и Арсений начал истерически смеяться, не сумев совладать со своими эмоциями. — Она жива! — кричал он в перерыве между приступами смеха, отдающего безумием, — Жива!       Дождавшись, пока Арсений успокоится, Алёна снова обхватила его лицо руками. — Жива. И ты обязан найти её. — Я искал. Искал везде, куда мог дотянуться, по всему миру. Но я клянусь тебе, магией и жизнью клянусь, я убью, умру, отдам всего себя, даже собственную душу, но найду её! — впервые с начала разговора отчаяние в его взгляде вытеснила решимость. Он сдержит свою клятву, чего бы ему это ни стоило. — Я знаю. — Алёна снова улыбалась, — Ты всегда был таким. — Жалким и беспомощным? — печально усмехнулся Арсений. — Сильным и несгибаемым. Ты пошёл против законов энергии, магии, жизни, Арсений. Нет большей силы, чем это. Никогда не забывай, насколько ты невероятный. Помнишь день нашей свадьбы? Тогда мы тоже шли против всего мира.       Арсений не ответил. Конечно, он помнил каждое мгновение. — Арина стала свидетелем нашей клятвы. — девушка взяла в руки его кисть, и под её прикосновением проявилась старая разбирая печать, — Помнишь её слова? — Словно это было вчера. — прошептал Арсений. — Да будут духи нам свидетели. — начала Алёна, — Сердцем своим, магией и жизнью, клянусь.       А следующую строчку они уже говорили в унисон: — Я — твой, а ты — моя. — Я — твоя, а ты — мой. — Моя любовь, моя радость, моя печаль и сожаление. — Твой дом будет моим домом. — Твои друзья — мои друзья. — Твои враги — мои враги. — Моя магия — твоя. — Мои тело и душа — твои. — Куда ты пойдешь, туда я пойду. — Мы встанем рядом, равные в клятве своей. — В любви и ненависти... — В жизни и смерти. — но последняя фраза так и не прозвучала. Вместо неё Алёна накрыла губами губы Арсения. Поцелуй продлился всего секунду, казавшуюся вечностью, прежде чем девушка отстранилась, печально глядя в распахнутые в шоке губы. — Не произноси. — прошептала она, — Ты, наверное, не понял тогда, почему выжил, да?       Мужчина растерянно кивнул. — Когда мы поняли, какую ошибку совершили, вписав это в наши клятвы, я искала способ убрать этот элемент. После рождения дочери мы были обязаны. Если бы что-то случилось, мы не могли умереть вместе. Единственным решением был... Полный разрыв клятв.       Арсений вздрогнул. — Но ты бы умер, сделай это. А я лишилась бы магии. Тогда я не была готова заплатить. Но когда я поняла, что умираю... За мгновение до смерти, я успела её разорвать. Прости меня, Арсений. Но я хотела, чтобы ты жил.       Слёзы снова текли по лицу мужчины. Он представил себе ту боль, что пережила его жена. Как, слившись с агонией мучительной смерти, вместе с огнём, пожравшим её тело, другой огонь выжигал содержимое её костей. После такой боли не живут. После неё сходят с ума. У них изначально не было шансов. — И ты выжил. Ты стал ещё прекраснее, чем был, сильнее, чем был. И твой разум. — она столкнулась с ним взглядом, легко проникнув в мысли не сопротивляющегося мужа, — Твой разум стал сильнее. Ты ещё этого не понял, но я больше не нужна тебе. Ты должен научиться жить без меня. Ты должен отпустить меня. — Я... Я не могу! — убеждённо, практически крича, произнёс Арсений, — Я... — Чшшш. — его губы накрыл её палец, — Ты уже смог. Пусть не отпустить, но впустить в своё сердце другого человека. — она видела это в его памяти, — Я хочу, чтобы ты жил полной жизнью. И я счастлива. — она надрывно улыбнулась, подавляя в себе боль, но этого не было видно. Всё-таки в какой-то, пусть не полной, мере, она была искренна, — Пожалуйста, живи. Не ради меня и не ради дочери, ради себя. Ей в любом случае нужен счастливый отец. — и она поцеловала его в лоб, словно несмышлённого ребёнка, даря напоследок всю нежность и любовь, что ещё жила в ней, — Это наша последняя встреча.       Арсений опустил голову. — Сколько ещё продержится твоя душа? — шёпотом спросил он. — Максимум два года. Ты знаешь, я должна уйти. Мёртвым не место среди живых. Я уйду, как только ты найдешь нашу дочь. Я почувствую. — Я... — Чшш, ничего не говори, не сожалей. Так устроена жизнь. Так позволь себе жить. Это моё посмертное желание. — Я люблю тебя. — произнёс Арсений, чувствуя, как мысли захватывает темнота, а сознание ускользает. — Я знаю. Я тебя тоже... — это было последним, что услышал Арсений, прежде чем спасительная пустота поглотила его разум.