I would live in peace, but this fucking pit...

      Что может быть интересней, чем на ночь глядя шагать, совершенно недоумевая, куда идёшь и где окажешься?       Буквально. Не шутка и не философия. Николаю серьёзно в пол второго ночи пришла спонтанная, но вовсе не дурная идея: завязать себе глаза и пройтись таким образом по городу. Ну, возможно, уже не по городу... Это одному богу известно, как бы сказал Фёдор, будь он здесь. А он, к слову, здесь присутствует, и да, он так и сказал. И да, взор у него аналогично закрыт.       Прекрасная юность, на что её ещё тратить, кроме как не на безрассудные, глупые поступки, ведущие непременно к смерти по неосторожности? Правда, это лишь пустяки! Наверное, предложи он этого кому другому, — его бы отвергли и обозвали дураком, но Достоевский — одинокий, слегка мрачный и таинсвеный одноклассник, кто, как не он поддержит и поучаствует. Фёдор всегда был одинок в классе, но его это не напрягало, ему было действительно скучно с другими. Ему часто предлагали общение, но тот отказывал, на то были свои неизвестные причины. Но Гоголь чем-то его зацепил (блять, да он буквально зацепился за пуговицу на его рубашке своей белобрысой косой), и что-то увидели они такое друг в друге, что решили наслаждаться одиночеством вместе. — Эй, Федь, а что ты скажешь, если впереди окажется обрыв? — Я предпочту промолчать перед смертью. — А если там нас ждет просто скучное продолжение дороги? — Снова стану отвечать на твои бесконечные вопросы, — без претензии заявил он. — Хм, ну, тогда, я тебя удивлю, — чуть больше воодушевляясь, попроизнес Николай. Ему нравилось то, как ловко его читает собеседник, но ему хотелось заставить того изумиться. — Я не буду больше задавать вопросов. Ох, кажется, теперь ты не удивишься! — а после небольшой паузы послышался смех. На это Фёдор лишь тихонько усмехнулся.       Воздух был совсем свежий, прохладный, вокруг царила тишина, но иногда слышался ветер, кажется, машины где-то неподалёку и звучание природы. Звуки, воздух и его температура — всё, что они могли ощущать и воспринимать прямо сейчас. И это наверное восхитительное чувство, а больше и говорить ничего не нужно.

***

      Через пару минут этой дивной прогулки они вышли на какую-то неровную тропинку, она была крайне узкая, и двигаться вдвоем было вовсе не удобно. Гоголь вприпрыжку побежал вперед, обгоняя ровесника, он, словно и не помнил про повязку. Коля весело что-то напевал до тех пор, пока не осознал, что земля стала уходить из под ног, а он свалился в какую-то яму. Если бы он мог видеть, то понял бы, что это не какая-то яма, а самая настоящая блядская разрытая могила, а тропинка привела их на кладбище. Слава богу, трупов в яме не оказалось, но вот пятая точка спасибо не скажет за такое хуевое приземление. И даже сейчас, повязку он и не думал снимать, хотя она сама уже начала сползать.       Фёдор услышал, как что-то глухо упало на землю. — Коль, можно, я её сниму? — ещё с самого начала пути они договорились, что смогут убрать ткань только в случае крайней необходимости. — Николай, ты меня слышишь? — Ох, как же твёрдо и... Мокро? — земля в могиле была сыроватой, светлая олимпийка Гоголя оказалась вся в грязи. Её хозяин только ворчал, через ткань потирая ушиб.       Достоевский же решил, что не станет дожидаться ответа и просто стянул тёмную повязку, засовывая в карман. Он проморгался, дабы дать глазам привыкнуть. Тёмно, как в бочке. В метрах двадцати отсюда стоял фонарь, но помог он мало чем. Однако стало ясно, что вокруг одни памятники и кресты. Земля здесь была влажной, поэтому при ходьбе издевался хлюпающий звук.       Фёдор вытащил из кармана свой крохотный кнопочный мобильник и включил там фонарик. А как только до него дошло, что случилось с его приятелем, он тут же расхохотался. Смех Феди всегда казался Гоголю заразительным, хотя для него таким был любой смех. — Давай руку, клоун, — до сих пор посмеиваясь, он протянул ему свою ладонь. Николай схватился за неё, но вместо того, чтобы вытащить страдальца на поверхность, Достоевский рухнул в яму вместе с ним. — Ауч! Ты мне своей задницей ноги раздавил, — Фёдор никак не отреагировал, только стал поправлять свою шевелюру, чтобы ненароком избежать соприкосновения вязкой земли и чистых волос. В то время Коля поднял с земли мобильник, что выпал из чужих рук и направил фонарик в лицо хозяину вещицы. А сам в это время довольно улыбался, разглядывая хмурого приятеля. — В свою рожу свети, — отряхиваясь, произнес он, к слову, Николай так и поступил, и теперь уже освещалось его забавное лицо. На щеке у него собралось немного грязи, видно, не заметил. Фёдор достал из кармана ту самую повязку, что снял пару минут назад, и ею осторожно вытер чужую щеку. На вопрошающий взгляд в свою сторону, он ответил одиним словом: — Грязь.       После он убрал повязку обратно и взглянул на глупое лицо одноклассника. — Чего лыбишься? — Забавно.       Не успел он договорить, как фонарик на устройстве замигал, а на малюсеньком экране высветилось оповещение «батарея разряжена». — Тц, вот же чёрт, — выругался Фёдор и убрал свой телефон в передний карман джинс. Теперь они сидели в полной темноте, как оказалось, Коля с собой мобильник не взял. — Кажется, мы здесь надолго, — до утра они здесь точно проторчат, до тех пор, пока сторож их не найдёт, если он есть. — Если кажется, — крестись.       После этого они оба замолчали. Минута. Две. Три. Четвёртой Гоголь не выдержал, не мог он посидеть в тишине, слушая пение сверчков и визг грёбанных комаров над ухом. — Федь? Ему не ответили. — А, Федь? — Чего тебе? — поднимая на него усталый взгляд, спросил Достоевский. Поза, в которой они сидели начала надоедать, поэтому он перебрался с чужих ног влево, где удобно устроился в позе лотоса. — Мне скучно, — заявил Николай, роняя белокурую голову на плечо Феди. Его светлые кудри нагло лезли в лицо, мешаясь, но он не стал протестовать. — Расскажи анекдот, — чисто на отъебись предложил он, зевнул и поднял голову, наблюдая, как небо становится чуть светлее, но звёзды всё ещё никуда не делись. Сейчас часа два не меньше. — Мх... Ску-ко-та, — обреченно проговорил Коля, вынуждая Фёдора закатить глаза. Как же Достоевский любил повторять, что в заднице у этого человека не одно шило. — А можно, я пороюсь в твоих карманах? — На здоровье, — поднимая руки, чтобы открыть доступ для Николая, отмахивается он. И секунды не успело пройти, а бесстыжие ручонки уже полезли шариться по одежде. Их, такой же бесстыжий, хозяин так часто проникал в личное пространство друга, что тот уже и со счету сбился. Который раз за эту неделю он залезет в его карманы? Скоро это можно будет окрестить их личным ритуалом. Фёдор — человек крайне чистоплотный, но есть у него одна не хорошая привычка. Годами его куртки носят в себе кучу хлама, который с таким интересом изучает каждый раз Гоголь. Даже сейчас, чего только здесь не накопилось. — И так, первый лот на нашем аукционе, — торжественно начинает Коля, пока руки сжимают огромное скопление билетиков от транспорта. — О! Интересно, мне попадется счастливый? — этот глупый детский восторг заставил равнодушно вздыхающего Фёдора снизойти до наблюдение за тем, как чужие пальцы быстренько перебирают клочки дешевой тонкой бумаги. К сожалению, среди них не нашлось особенного "счастливого билетика". Этот момент Достоевский оставил без комментариев. — Уфф, ты посмотри! Видно, всю свою удачу я потратил на то, чтобы не напороться на штырь по пути сюда. — А то, что мы всё равно застряли в могиле тебя никак не трогает? — Думаю, и здесь есть свои плюсы! — Какие же? — Пока не знаю, как найду, так обязательно скажу! А пока... — Wrigley’s Spearmint — ещё один найденыш из олимпийки собеседника, — наш следующий лот! О, там ещё три осталось. Федь, можно? — а он не то, что бы разрешил, а самолично запихнул одну в болтливый рот. — Шпашибо. — Ага, может хоть это заставит тебя помолчать пару минут, — честно признаться, ему нравились бесконечные гоголевские шутки. С ним всё становилось таким простым, таким же беззаботным, как и задорный смех этого дуралея. — Ты ведь говорил, что у тебя нет вредных привычек, разве нет? — следом за этой фразой в руках у Николая появилась упаковка «Winston». — Решил попробовать, — он даже и не думал никак себя оправдывать, да, и знал, что от него не станут требовать объяснений. — И как? Понравилось? — Нет. — Погоди, может быть у тебя и зажигалка е-... — Нет, — перебивая ровесника, пробубнил он. Что-то ему подсказывало, что грядет новая абсурдная идея, которую проигноривать, ну, просто не получится. — Ничего страшного, у меня спички есть, — совершенно непринужденно заявляет Николай, пока его свободная рука вытаскивает из заднего кармана джинс тот самый коробок. А там уже штук семь осталось. Самой коробочке было уже месяца два, столько времени её и таскал с собой Николай. — Я думал, ты уже ничем не сможешь меня удивить, — на долю секунды его действительно растормошила ситуация, тонкие покусанные губы сложились в ироничной усмешке. Какой-то доброй и слегка утомленной. — Говорю сразу, ты не умеешь делать это правильно, поэтому начнешь кашлять, — наблюдая за тем, как Гоголь уже пытается поджечь одну из сигарет, мрачно бросает юноша. — А с чего это ты взял, что я не умею? «Неужто действительно умеет?» — вскользь пробежало в голове. Но эту мысль быстро рассеял чужой кашель. Можно было догадаться, что Гоголь опять хотел ввести его в заблуждение. И когда получилось, — Фёдор искренне наслаждался этим. Ни у кого и никогда не получится так же легко обдурачить его. Это действительно настолько невероятно. — Дурной ты, Николай, — почему-то заботливое похлопывание по спине утверждает обратное. — Даже не надеяйся, учить я тебя не собираюсь, — ну, этот вопрос быстро разрешается, когда спустя три минуты, Коля самостоятельно научился правильно выдыхать дым, усмехаясь своему достижению. — Знаешь, это не так уж и плохо, как ты говоришь, мне понравилось, — как-то чуть спокойнее, чем раньше выдает Гоголь и тушит бычок о влажную землю. — Только рядом со мной этого не делай пожалуйста, — в этот момент становится ясно, что теперь только так Николай и будет поступать. — Эй, а ты видишь моё лицо? Я твоё нет. — Патлы свои подвинь, может увидишь, — зрение у Фёдора было хорошее. Конечно, скромный свет луны не позволял в подробностях рассмотреть лицо напротив, но очертания и мимику вполне себе давал различить. — Коля. Молчание. — Коль... Снова тишина. — Николай! — Что-то не так? — Гоголь, видимо, не видит ничего не обычного в том, чтобы продолжать тыкать указательный пальцем в чужую щеку. — Зачем тебе сдалось мое лицо? — в ответ он пожимает плечами, забывая, что Достоевский скорее всего этого даже не заметит. Если тупо долбиться пальцем в щеку — это ещё что-то не настолько радикальное, то укусить — это уже пиздец. Хотя, от него и не только этого можно ожидать. Несмотря на этот факт Фёдор был уверен, что он знает черту.       Хотя, нет, видит бог, этот человек не берет в свои границы то, что по мнению Достоевского там находиться обязано. Один. Два. Три.       И снова ничего. Тишина. А затем рваное дыхание и звонкий заливистый смех. А вот Фёдору не смешно. Слава богу, что Николай всё же не может видеть его лица. Иначе, было бы несколько неловко. Лучше, пускай, Коля никогда не узнает, что его друг умеет краснеть.       А это недоразумение просто хохочет... Он только что его поцеловал, а теперь просто смеется! — Чокнутый. — Можно ещё раз!? — Чего спрашивать, если всё равно сделаешь? — нервно шипит Фёдор, пока румянец просто пляшет на его ярковыраженных скулах. Можно делать ставки, что сегодня его губы снова будут искусаны. Но это потом. А сейчас их осторожно накрывают чужие. Такие мягкие и до неприличия приятные. От него несет перегаром, и это Фёдору не нравится, но, чёрт возьми, эти мимолетные касания совершенно не дают думать о таких мелочах.       Появляется вопрос. Откуда Гоголь умеет целоваться? А он и не умеет. Он импровизирует. — Федь...       На этот раз он замолчал после первого же игнорирования. Учащенное дыхание человека напротив так хорошо слушать, что он готов молчать вечно.