Your portraits

      Мне нравилось писать твои портреты. Твоё лицо. Изящное и в то же время грубое, заросшее колючей растительностью. Твои могучие плечи, на которые, увы, водрузился слишком тяжёлый груз ответственности — особенно если учесть тот факт, что нёс ты его один за нас двоих. И твои прекрасные, глубокие, словно озёра, глаза. В которых, как бы не пытался, я и по сей день тону в осуждении.       Мне нравилось писать твои портреты. Так ты всегда был рядом. Ощущалось твоё присутствие. И ты продолжал смотреть на меня строго, с толикой ненависти и непонимания, неожиданно граничащей с собачьей... Хах, нет. Граничащей с волчьей преданностью.       Мне нравилось писать твои портреты. Ведь так я мог отвлечься от мерзких голосов в голове, что стали отдаленно напоминать твой. Наваждение, таящееся в приятных вибрациях, чуть усталых вздохах. Говорили они, но слышал-то я тебя. Оттого и рисовал чаще. Рисовал больше. Голоса перестали орать. Стоило лишь взять краски, и они говорили за тебя. Твоим голосом просили очередную картину. Твоим шёпотом хвалили меня. Восхищались мной. Но стоило только отложить кисть, как они начинали вновь завывать и проклинать.       Я любил твои портреты. Лицезреть тебя в новых, чуть уверенных мазках. Прикасаться к тебе и не чувствовать, как ты до боли сжимаешь мои запястья, стараясь остановить. Выводить пальцами линии на твоём лице, спускаясь по шее к ключицам и плечам. Честно, иногда я даже жалел о том, что мне не хватало смелости и усидчивости, чтобы нарисовать тебя во весь рост. Тогда бы я мог коснуться и твоих рук, что, наверное, даже на полотне оказались бы грубыми, истертыми от былых мозолей, и до жуткой реальности тёплыми.       Меня пугали твои портреты. В ярких бредовых снах я видел, как ты вылезал из них. Проклинал меня. Ненавидел. Медленно подползал ко мне, протягивая руки-кляксы, что больше походили на сомнительный фарш, и хотел задушить. Но останавливался, обращаясь ко мне по имени сорванным, замученным, преисполненным светлой жалостью, голосом

"Серёж..."

      И я просыпался. Открывал глаза, чтобы вновь увидеть тебя на холстах. И ощутить уже не только ненависть. Боль. Усталость. Отчаяние. Боже, я начал сходить с ума.       Я стал бояться писать твои портреты. Ты ненавидел меня, а я лишь хотел вернуть тебя. Того старого доброго Олега, что готов был принять такого чудака — мягко сказано, — как я. Увы, но с каждым новым слоем я терял тебя, а на твое место приходил кто-то другой. Кто-то очень похожий на тебя. Но не ты. Кто-то чужой. Пугающий. И жутко разочарованный. Я разочаровал тебя. Но чем? Ты никогда не отвечал на эти вопросы, даже в моей голове.       Я стал ненавидеть твои портреты. Сжигал их. Ломал. Топил. А потом начинал рисовать новые. Пытался изображать других, но слои сами собой расползались и собирались в твой лик. В них я видел тебя. Как бы я не заменял тебя, ты... вновь являлся на холстах. И с каждым разом твой взгляд становился всё холоднее. Становился жестче. Ты с моих картин обозлился.       Я возненавидел писать твои портреты. Ведь создай я с тысячу картин, на которых есть только ты... тебя всё равно нет рядом. И продолжаешь меня осуждать. Олег, хватит... Я уже не вывожу...       Я перестал писать твои портреты. Ведь я принял тот факт, что всё это время я рисовал не тебя. А кого-то другого. Кого-то мрачного, опасного. Безумного. А ты, Олежа, мой дорогой, добрый и светлый Олежа, никогда не был и не мог быть таким. Чёртова Птица...Треклятая тварь, пожирающая меня изнутри. Всё это время он притворялся тобой, использовал мои руки, чтобы творить... ужасные вещи, которые можно было бы сравнить с сомнительными шедеврами искусства. Прям как твои портреты. И плевать, что твоими глазами меня осуждало это тёмное существо. Плевать, я просто перекрывал их алой краской... Она ли? А точно ли это краска? Чуть густая. Нужного оттенка. Кровавого оттенка. Олег... Я схожу с ума.