your way

      Тяжело принять тот факт, что ты распадаешься на части на глазах у всех своих друзей, как погибаешь внутри с каждым днём всё быстрее и быстрее. Но ещё тяжелее видеть лицо любимого человека, который не в состоянии помочь. Он с ужасом и тяжёлым дыханием смотрит на тебя и не знает, как лучше поступить, что можно предпринять, когда ты в очередной раз разбиваешься на множество мелких осколков, заливая в себя алкоголь. Ну и какая эта бутылка по счёту?       Мои тяжёлые веки начинали опускаться после, кажется, второй бутылки водки. Я выхлебал её один, сидя на холодном кафельном полу просторной кухни, которая уже раздражала меня своей исключительной белизной. Всё было до жути ярким и светлым, что я никогда не включал тут свет от люстры — использовал встроенную в вытяжку лампу, тускло освещавшую помещение. Но Олли нравилось. Он сам выбирал мебель и всё остальное и меня старался не привлекать: я терпеть не мог эти бабские занятия. Ещё бы мне не хватало выбирать шторы по два часа каждый день, чтобы они сочетались со скатертью не только цветом, но и узором.       Я любил Олли за это. Он всегда был для меня человеком, который находился рядом даже в самые хреновые времена, — например, сейчас. Физически он находился где-то в центре города, потому что уехал в ателье по каким-то своим важным дизайнерским делам, но морально он всегда сидел подле меня. Мне это нравилось, хоть и не хватало тепла его мягких пальцев на своей шее.       — Ты приедешь? — еле выдавил из себя я, откидывая в сторону уже пустую бутылку. Та с неприятным звуком покатилась под кухонный стол, и я поморщился, чувствуя, как раскалывается голова.       — Йоонас, ты пьян? — непонятно зачем спросил он, словно и без моего ответа было не ясно, что ещё секунда — и меня вырубит на следующие сорок восемь часов. — Я уже в такси, с тобой всё в порядке? Ты ничего не делаешь с… собой?       На последнем слове он запнулся, и я услышал, как он нервно сглотнул. Мы негласно договорились не обсуждать мои проблемы с самоповреждением, но часто наши разговоры уходили в это русло. Я спокойно относился к этому, потому что вредил себе уже пару лет и ничего с этим не делал, но тщательно скрывал это ото всех, пряча руки под рукавами толстовок и ноги под джинсами. Я доверился лишь Олли, когда мы стали с ним довольно близки. Он с ужасом смотрел на меня тогда, но я не винил его за такую реакцию. Матела явно хотел помочь мне, но я почти никогда этого ему не позволял, считая, что мои проблемы — исключительно мои. Он с этим почти смирился, но всё равно старался быть ближе.       — Забей, — отмахнулся я, ковыряя почти зажившую рану на пальце, которая взялась неизвестно откуда. — Тебе не о чем переживать. Правда.       Олли вздохнул и попрощался, обещая приехать домой как можно скорее. Мне с трудом хватило сил положить телефон куда-то, кроме пола. Я хотел спать, но желал встретить Олли на пороге, только вот понятия не имел, как доползу до прихожей. Наша квартира не была слишком большой, но мне, будучи в полное говно, такое расстояние казалось непреодолимым.       Я распадался на части. Каждый мой день был наполнен маленькими победами в виде завтрака или похода в душ, но и это я порой не вывозил. Хотелось лежать в постели сутками напролёт, не двигаться и смотреть в одну точку или просто спать. У меня не было сил, чтобы заниматься повседневными делами или даже браться за гитару, которая грустно пылилась у меня в комнате, стоя в углу рядом с разбросанной одеждой, которую я, кажется, не кидал в стирку с неделю. Такие вещи меня мало заботили, но Олли пытался поставить меня на путь истинный, всё время говоря о важности таких занятий, но я его почти не слушал, утопая в собственных мыслях, которые, словно демоны, нагоняли меня не только во снах.       Теряя координацию, я хватался за стены и шёл в сторону выхода из квартиры. Мной овладел алкоголь и я мало соображал, что и зачем делаю, но я явно хотел идти. Просто идти, без цели. Я думал, что смогу уйти от навязчивых мыслей физически, совершенно забывая, что они в моей голове, а не сидят со мной на кухне. Ударившись обо что-то ногой, я выругался и яростно пнул это что-то. Вглядевшись в темноту, я увидел коробку, на которой чёрным маркером было написано «Олли и Йоонас, Оулу». Кое-как опустившись на пол, я разорвал плотный скотч и раскрыл её. Внутри были какие-то альбомы с фотографиями, несколько книг и даже плюшевый заяц. Он выглядел потрёпанным и пахло от него странно, но внезапно я вспомнил, что это самая любимая игрушка Олли из детства. Я насмехался над ним, называя его девчонкой за то, что он везде таскается с этим зайцем, а он лишь прижимал его к своей груди и спокойно говорил мне о том, что игрушки не делятся на мальчишечьи и девчачьи. Матела всегда был рассудительным, это у него ещё из детства.       Но уже тогда, когда мы ещё были детьми, я глядел на этого зайца, который плотно прижимался руками Олли к его груди, и ощущал что-то странное внутри. Мне было завидно, что игрушка получает столько любви с его стороны, поэтому злостно желал оторвать ему длинные белые уши. Сейчас я пьяно смотрел в его игрушечные чёрные глазки и хотел того же. Это не казалось мне странным после выпитого алкоголя, так что я прошептал ему пару пожеланий смерти и бросил обратно.       Голова трещала, но я старался оставаться в сознании. Я вытащил какой-то из альбомов, увидев нас с Олли вдвоём почти на каждой фотографии. Мы везде были вместе, хотя были слишком разными и мне часто хотелось надавать ему по лицу просто за то, что он слишком спокойный и просто относится ко всему вокруг. Но, наверное, это было чем-то судьбоносным.       Мне стало грустно, когда я обнаружил фотографии с последнего нашего года в Оулу — на следующий мы уехали в Хельсинки с надеждой покорять страну своей музыкой. Мы здесь ещё не такие взрослые, но у обоих уже были осознанные взгляды и чёткое понимание того, кто мы есть. Я смотрел на Олли и видел в нём того же радостного парня, которым он был всегда. Его улыбка, искренняя и светлая, всегда заставляла меня улыбаться в ответ, но сейчас у меня не было сил поднять уголки своих губ. Я посмотрел на себя и понял, что был совсем другим человеком. У меня была цель и мечта, я улыбался себе с фотографии, а сейчас я стал совершенно другим. Я не хотел ничего, постоянно спал и практически не ел. Переводя взгляд то на фото, то на свою руку, я заметил, что заметно похудел, что как-то не радовало меня, а только вгоняло в мысли о том, что я начинаю медленно ссыхаться и погибать.       Звук открывающейся двери донёсся до меня, когда я утирал слёзы от накативших воспоминаний о жизни в маленьком Оулу. Я не оборачивался, продолжая сидеть на холодном полу и ронять капли на фотографии.       — Родной, ты чего? — спросил Олли, снимая с шеи свой длинных клетчатый шарф. На улице было холодно в это время года. — Йоонас, всё нормально?       — Я просто… — икнув, пролепетал я. — Нашёл фотографии… Наши, Олли.       Матела сбросил с себя верхнюю одежду и подлетел ко мне, присаживаясь на корточки позади меня. Он приобнял меня за плечи и, положив подбородок на мою макушку, посмотрел на альбом, который я держал трясущимися руками. Я не видел его лица и не знал, о чём он думает, но я чувствовал, что он закрыл глаза и напряжённо вздохнул, вновь увидев меня пьяным и на грани отключки.       — Ты здесь очень милый, — мягко сказал Олли, указывая на фотографию, где я держу огромную сладкую вату на фоне парка аттракционов. — Вата похожа на твои волосы сейчас. Такая же пушистая и нежная.       Я еле улыбнулся. Это было приятно.       — У тебя была очень смешная причёска тогда, — продолжил он, — но она мне нравилась. Не больше, чем нынешняя, но тоже симпатичная.       — А ты зря перестал носить тоннели, — сонно ответил я. — Ты с ними выглядел круто.       — А сейчас не круто? — Он погладил мою руку, и я ощутил прилив тепла у себя в груди. Это дурманило меня посильнее любой водки.       — И сейчас круто.       Он обнял меня. Я почувствовал, что так больше продолжаться не может. Я с горечью смотрел на нас с фотографий и вспоминал нашу жизнь сейчас. Олли тратит тонну нервных клеток на меня каждый день, и я видел, как ему это тяжело даётся, ведь ему наверняка надоело видеть меня таким… разбивающимся на куски. Он не мог помочь, но очень хотел, постоянно давая мне тепло и утоляя мой тактильный голод, говорил комплименты и старался быть мягким. Я не знал, как сильно нуждался в этом, но понимал, что пропаду без него, однако это явно было неизбежно.       — Олли… — начал я, с трудом соображая.       — Что?       — Мне кажется… кажется, что нам нужно серьёзно поговорить.       Матела напрягся, сжав мои плечи. Я всё ещё не видел его, но ощущал нарастающую в нём тревогу.       — Тебе нужно уйти, я…       — В смысле? — прервал меня Олли.       — Я отравляю тебя и твою жизнь, — всё-таки закончил я. Он резко развернул меня к себе лицом, вглядываясь в мои пьяные глаза. Я быстро моргал, стараясь смахнуть слёзы. — Тебе будет лучше без меня. Я не жду, что изменюсь, что мне когда-нибудь будет лучше. Я не хочу стоять у тебя на пути и тянуть тебя за собой на дно.       — Да что ты…       Я остановил его:       — Посмотри на фото, — Я указал рукой на лежащий на полу альбом и стоящую рядом коробку с воспоминаниями, — ты там так счастлив. Улыбаешься. У тебя есть огонёк в глазах, а сейчас… сейчас я испортил твою жизнь, медленно умирая изнутри. Ты пытаешься спасти меня, а я не поддаюсь, продолжая гнить. Это не твоя вина, Олли, правда, я виноват… я…       Он молча прижал меня к себе, запуская руку в мои растрёпанные пушистые волосы. Я ощущал тепло его тела и дрожь, которая вибрацией передавалась мне. Даже сейчас я заставил его переживать, хотя хотел сделать как лучше. Закрыв глаза и надеясь не пускать слёзы на его свитер, я прикусил губу. Мне было больно от происходящего.       — Между нашими комнатами тонкая стена, — продолжил я отстранившись, — но между нами огромная пропасть из холода. Я веду себя глупо и заставляю тебя участвовать в этом всём. Олли, пожалуйста, оставь меня и никогда не возвращайся. Дай себе свободу. Будь счастлив, не привязывайся ко мне. Я морально мёртв, прошу тебя, только не плачь сейчас.       Он всхлипнул, но держал себя в руках. Наверное, он не хотел слышать этого, да и я не хотел ничего говорить, но под алкоголем я редко контролировал себя и свои слова. Стоило признаться самому себе: эти мысли давно сидят у меня в голове, а теперь я дал им волю.       — Ты прав, Йоонас, — прошептал Олли, — мне очень тяжело. Я борюсь с собой каждый день, стараясь отдавать всё самое светлое тебе, потому что тебе это намного нужнее.       — Ты растрачиваешь себя попросту, мне каж…       — Дай мне сказать, прошу, — перебил меня он. — Йоонас, я очень тебя люблю и не хочу уходить. Нам тяжело проходить через твою боль, но только вместе мы справимся, слышишь? Порознь будет ещё труднее, поверь, я не могу оставить тебя. Ты не тянешь меня на дно и не стоишь на моём пути, потому что мой путь и твой путь — одинаковый. Мы идём вместе, поддерживая друг друга. Я верю, что всё будет лучше, не сейчас, но завтра. И я знаю, что всё изменится только совместными усилиями.       Никто из нас уже не сдерживал слёзы. Мы сидели на полу в полутьме и не знали, что говорить и делать дальше.       — Даже сейчас я довёл тебя до такого, — прохрипел я. — Мне так жаль, Олли, прости меня, пожалуйста… Я не хотел такого для тебя.       — Хватит, Йоонас, перестань, — Матела вновь прижал меня к себе. Я уткнулся в его тёплую шею, вдыхая аромат любимого одеколона. — Расскажи мне всё. Всё, что тебя тревожит.       — Я… я очень устал. Я разрушаюсь, Олли, внутри меня всё рушится. Это напоминает мне последний день Помпеи. Я не могу так больше, мне так тяжело, — Я уже не сдерживал себя и рыдал, заливаясь солёными слезами. Мне было плохо и я не хотел этого скрывать.       — Пойдём в постель, — прошептал он и постарался помочь мне встать. Я поддался, пошатываясь и хватаясь за него. — Сколько ты выпил?       — Не знаю, это важно? — огрызнулся я.       — Нет, — Олли подхватил меня и повёл в мою комнату, где на кровати валялась гора каких-то вещей, которые Матела просто сбросил на пол, пообещав разобраться с этим утром.       Я лёг в постель, а он укутал меня в одеяло и поправил подушку под моей головой. Чувствуя, как начинаю проваливаться в сон, я протянул к нему руки и пролепетал что-то невнятное. Олли сел на край кровати, провёл мягкой ладонью по моей щеке и поцеловал мой разгоряченный лоб. Мне хотелось, чтобы он остался хотя бы до тех пор, пока я не усну.       — Останься, — наконец выдавил я, понимая, что он встаёт с места. — Пожалуйста…       Матела кивнул и обошёл кровать, забираясь под одеяло с другой стороны. Он даже не стал снимать одежду, хотя ненавидел находиться в постели в том, в чём ходил вне дома. Приобняв меня за талию, он погладил мой живот и громко выдохнул. Я прижался к нему поближе, желая ощутить его тепло и присутствие.       — Я не уйду от тебя, Йоонас, — прошептал он, — твоя жизненная дорога плотно пересекается с моей. Мы не должны быть порознь. Всё будет хорошо, завтра мы выпьем горячий кофе и съедим маффины, которые я сегодня купил. Не думай о таком больше. Ты мне нужен.       Я уже с трудом слышал его, поглощённый царством снов. Возможно, нам и правда не стоит отпускать друг друга. По крайней мере, я в Олли очень нуждался.