О любви

       Клаус Ягер стоял у окна своего кабинета и наблюдал за отходящим ко сну концентрационным лагерем. Поднеся бокал с коньяком к самым глазам, он бросил последний взгляд на остов солнца, остаточными бликами пробивающийся через толщу янтарной жидкости, и перевёл взор на загорающиеся фонари.        До чего же он ненавидел это место.        Этих собак, в своей слепой жажде крови бросающихся на пленных, этих пленных в их полосатых робах, что своими запавшими глазами на бледных лицах пробивали в нем с дюжину дыр за раз; этого танкиста, который остался в живых, едва не убив его. Он ненавидел местный воздух, местного начальника лагеря, местный персонал, ненавидел свою миссию за «ивана», нагло вклинившегося в план. Клаус Ягер ненавидел в этом месте всё. Всё, кроме одного.        Оставив пустой бокал на подоконнике, мужчина вернулся в комнату и сел за столик с шахматной доской, и продолжил начатую партию.        Пешка делает шаг вперёд.        Анна Ярцева была прирождённой фольксдойче, и это отчасти избавляло его от угрызений совести. Однако поздно укорять себя за ту строку о браке с расово-неполноценными в интервью. Надо было всё-таки настоять на своём и не давать редактору приукрашивать статью. Но откуда же ей известно про ту заметку о нём? Неужели интересовалась им? Ягеру польстило бы.        Конь отходит на запасную позицию.        С этой войной он уже забыл о мирной жизни, часто забываясь и называя бытовые действия военной терминологией. Тилике уже привык, и не поправляет его, когда Ягер произносит «рассредоточиться» вместо «разойтись» и скорее по привычке ориентируется в направлениях по циферблату часов. Тилике только привычно кофе «штурмует» и приносит в кабинет, пока Ягер трёт измученные виски, прося бессонницу хотя бы о кратком перемирии. Клаус откровенно устал от войны, потому что Ярцеву нужно называть «остарбайтером», на крайний случай — «расходным материалом».        Переставляя белые фигуры, он зачастую представлял по ту сторону доски Ивушкина. Это было запрещено, но он готов был признать — этот славянин был стратегом, равным ему. Жаль, что общение с переводчицей сводит шансы Ивушкина выжить к нулю. Клаус Ягер был согласен простить многое. Но не всё.        Тура съедает вражеского слона и занимает место напротив белого короля.        Может быть, он что-то упустил? Ягер хотел бы верить в то, что карту Тюрингии просто залил чернилами Тилике и заказал новую; что переводчица смотрела на стену, а не на пленного во время их разговора; что пожелание «ивана» действительно были пожеланием здоровья.        Клаус Ягер разучился верить людям в одна тысяча девятьсот сорок первом году. Примерно в то же время он стал оставлять пистолет под подушкой на ночь. Примерно тогда же обзавёлся шрамами и проспорил фамильные часы. Жизнь жестоко обошлась с ним. Не то, чтобы он хотел обойтись с ней благосклоннее. Ярцева — фольксдойче, и это здорово портит ему карты. Особенно карту Тюрингии. Клаусу Ягеру не нужно и минуты, чтобы сложить два и два. Ивушкину наверняка известно о минах вокруг полигона. Что ж, тем лучше.        Клаус Ягер не понимал своей благосклонности к Анне Ярцевой. Должно быть, поначалу работало святое правило, вбитое матерью в голову ещё в детстве: девушек бить нельзя. Отцу было плевать, и мать упрямо шептала это Клаусу, замазывая свежий синяк на скуле. После, когда он заметил, какими глазами смотрит на девчонку Ивушкин, Ягер нашёл козырь в своём рукаве, используя в качестве личного переводчика именно Ярцеву и заявляясь к пленному только с ней. Пожалуй, только после того, как за обедом адъютант вскользь обмолвился о ней (впрочем, Тилике быстро перевёл тему — он был очень здравомыслящим человеком), Ягер задумался о ней всерьёз.        Проверка только подтвердила его догадки — Анна умная и расчётливая женщина, если раскусила его уловку. Или она просто была напугана внезапностью предложения?        Ему всегда нравились девушки, которых приходилось добиваться.        Эта любовная цепочка его рассмешила. Он не мог поверить! Тилике был слишком непоколебим, чтобы устоять перед девчонкой. Единственное, что радовало: девчонка даже не подозревала, какой силой обладает. Она несла своё крошечное сердце суровому пленнику в лабиринты железных загонов и колючей проволоки. Но, увы, Ягер был слишком собственником, чтобы делиться с кем-то ещё.        Пешка, дошедшая до конца доски, становится королевой.        Влюбить в себя двадцатилетнюю дурочку несложно — они сами шли к Ягеру, завлечнные силой, грубостью и холодом. Привлечь внимание Ярцевой оказалось сложнее, чем брать Нефёдово. Она не поддавалась, хотя знала, что за неповиновение могла получить пулю в висок прямо в его кабинете. Она не боялась. Клаус Ягер любил строптивых.        Она была удивительно смела для неарийки. Хотя он слыхал о удивительной жизнелюбивости славянок, Ярцева была согласна умереть лишь ради одного человека.        Клаус Ягер опёрся подбородком на скрещенные пальцы и, усмехнувшись, закончил игру.        Мат.        Всё-таки русские женщины глупые.        Он мог бы убить её после неудачной попытки побега, он мог убить её, а она готова была на колени встать, лишь бы её ненаглядного танкиста оставили в живых.        Он её помиловал. Непонятно, зачем. Наверное, из интереса.        Клаус Ягер никогда не понимал значения слова «любовь». Он не видел её за все свои тридцать четыре года, не видел в достаточном объёме, чтобы понять это чувство. Он считал, что это делало людей уязвимыми.        Клаус Ягер считал любовь слабостью. Он не мог позволить себе быть слабым. Не в это время. Не его стране.        Подойдя к письменному столу, Ягер вытащил из стола чистый лист бумаги, замер на секунду, и потянулся за ручкой. С этим нужно было что-то делать.        Утром изуродованный труп нашли в вольере. Собаки обгрызли лицо и руки до такой степени, что опознать женщину не было никакой возможности, если бы не форма остарбайтера. Во внутреннем кармане был найден аусвайс на имя Анны Ярцевой. Остекленело таращащийся на тело Тилике, вздрогнув, опознал убитую по порезу у локтя. Откуда ему было известно про такого рода травмы, никто спрашивать не стал. Тело отнесли в крематорий. С позволения штандартенфюрера, Тилике оставшуюся часть дня до обеда провёл в госпитале. После обеда Ягер нашёл его у кабинета в плачевном состоянии: здоровый тридцатилетний мужчина за несколько часов словно постарел на десяток лет. Клаус постарался относиться к нему помягче: от утреннего зрелища он сам с трудом удержал рвотный позыв. Но жизнь продолжалась; он по-прежнему был солдатом, его ждали определённые дела и обязанности. К завтрашнему дню он распорядился найти нового переводчика.        Вернувшись в кабинет, являющийся по совместительству и жилой комнатой, Ягер вытащил из запасников початую бутылку коньяка и пригубил прямо с горла. Не в силах оторваться от бутылки, он сел за стол, и, всё так же держа бутылку в руке, потянулся к пачке чистой бумаги. Выудив лист и вооружившись ручкой, Ягер сел за письмо. Слова побежали по бумаге ровными строками, скользящий, чуть витиеватый почерк Клауса уверенно выводил букву за буквой. Почту могли проверить, поэтому Ягер писал кратко, без имён, не вдаваясь в подробности.               Дорогая Ванда,        Я приеду, как только смогу. Пожалуйста, приследи за моей невестой; надеюсь, мой выбор тебя не разочарует, и она окажется тебе подспорьем, пока меня нет рядом. Я прошу сказать ей только о том, что люблю её. Также она может не беспокоиться за моего пса. Первый день он не находил себе места и выл не переставая, но уверен, что со временем он успокоится и перестанет тосковать. Буду ждать нашей встречи с нетерпением.

Твой        Ваш Клаус.

       Завтра утром письмо отнесут на почту. Анна получит его, когда окажется в безопасности. Престарелая Ванда Ягер найдёт, как придержать невестку до возвращения сына.        Он постарается приехать как можно скорее.