Kneel Down, and Ask of Thee

Нет, нет! Пускай нас отведут скорей в темницу. Там мы, как птицы в клетке, будем петь. Ты станешь под мое благословенье, Я на колени стану пред тобой, Моля прощенья. Так вдвоем и будем Жить, радоваться, песни распевать, И сказки сказывать, и любоваться Порханьем пестрокрылых мотыльков. Там будем узнавать от заключенных Про новости двора и толковать, Кто выиграл, кто нет, кто в силе, кто в опале, И с важностью вникать в дела земли, Как будто мы поверенные божьи. Мы в каменной тюрьме переживем Все лжеученья, всех великих мира, Все смены их, прилив их и отлив. Король Лир. Акт V, сцена третья

На это ушло почти две недели, но в итоге воздух в маленькой бетонной камере начал пахнуть затхлостью. Йен Галлагер, заключенный Департамента исправительных учреждений Иллинойса, лежал на спине, глядя куда-то вверх. Над собой он мог видеть только очертания светильника в металлической клетке, поскольку в два часа ночи потолок был по большей части затененным. Однако тюремный блок редко оставался полностью темным, так что ему потребовалось лишь немного времени и сосредоточенный взгляд, чтобы фигура прорисовалась сквозь мрак. Его дыхание размеренными вдохами и выдохами циркулировало в груди, заставляя чувствовать, как каждая мышца в теле медленно расслабляется и прижимается к тонкому матрасу. Ну… за исключением левой руки: она оказалась поймана в ловушку у Микки под боком, и Йен даже не думал будить спящего брюнета, чтобы вытащить свою затекшую конечность. Вместо этого он перевел взгляд на мужчину рядом с собой. Свет был слабым, но его глаза уже достаточно приспособились, чтобы разглядеть, как черные волосы потными острыми прядками засыхали на шее его сокамерника. Все тело брюнета было липким на ощупь, как и у самого Йена, но утром у них будет с лихвой времени, чтобы вымыться, используя воду из крошечной раковины в их камере. Затем они, скорее всего, возобновят свой плотный ежедневный график, состоящий из чтения, дремоты, траха и бессмысленных гляделок в стену, во время которых каждый из парней пытался бороться с демонами своего прошлого. Они, как обычно, по-быстрому проглотят свою еду, когда охранники и кухонный персонал принесут ее, а затем оставят тарелки и подносы у двери, после чего усядутся спинами к нижней койке, положив руки за головы, пока все тот же персонал, возвращаясь, не заберет металлическую утварь. Им придется повторять данный процесс день за днем, до тех пор, пока все это дерьмо, наконец, не прекратится. Это была далеко не первая изоляция Йена. Он уже прошел через две похожие во время своего последнего пребывания за решеткой перед судом, обе из которых произошли по вине конкурирующих банд. Если быть честным, он даже не помнил их, поскольку все еще был чертовски нестабилен и проводил большую часть времени проповедуя всякую ересь своим сокамерникам в шестиместном «мини-общежитии» и разговаривал с существом, которого на самом деле там не было. И, черт возьми, те изоляции длились всего по три дня. Но нынешняя… просто бесила. Прошло больше двух недель с тех пор, как вся эта хрень произошла. Йен закончил свою смену в отделе медицинской документации примерно за полчаса до случившегося. По его мнению, это была нормальная работа. Официально, заключенный с зарегистрированным психическим заболеванием не мог работать в тесном контакте с другими заключенными, которые были слишком больны или ранены, чтобы защитить себя от возможных нападений, но Йен умел читать между строк. Никто не хотел давать национально признанному психу потенциальный доступ к наркотикам, а это означало, что несмотря на его фактическую медицинскую подготовку, он не мог работать в самом лазарете. Однако он владел медицинской терминологией, поэтому помогал медсестрам в сортировке и оформлении документов. Йен знал — это шло ему на пользу, ведь все было под контролем и умиротворяюще. Он также был весьма благодарен за то, что у него было хоть какое-то занятие, которое имело реальную ценность. Конечно, медсестры всегда немного подозрительно смотрели на него, а все, что он делал, временами подвергалось проверке, чтобы убедиться в точности записей, но каждый день он мог приходить и выполнять работу, которая казалась достаточно нормальной и продуктивной. Он наткнулся на Микки, как это случалось почти каждый день, когда они оба были загнаны в маленький загон, откуда отправляли всех заключенных из администрации и медицинского крыла обратно в главные тюремные блоки. Микки работал помощником одного из заместителей надзирателя, и они оба были уверены, что эта работа должна была дать понять всем заинтересованным сторонам, что начальство пристально следит за ним. Это не было идеальным решением, и Йен понимал, что это было больше связано с тем, чтобы избежать негативных отзывов в прессе, чем с какой-либо подлинной заботой о безопасности Микки, но он, тем не менее, был благодарен. Оба — и он, и Микки, — делали работу, позволявшую им дышать немного легче в течение нескольких часов каждый день, в окружении обычных гражданских лиц, которые вряд ли зарежут их, пока они печатают. В тюрьме ты учишься искать плюсы хотя бы в чем-то, иначе дерьмо очень быстро тебя затянет. Оборотной стороной, конечно же, был загон и двухразовые ежедневные обыски с раздеванием, которые им приходилось терпеть. Ничего не разрешалось вносить в административное крыло и, ясен хрен, ничего не разрешалось выносить. Йен ненавидел это, но что он мог поделать? Он все понимал, ведь уже видел, что некоторые из здешних придурков могут сделать с кем-то при помощи простой шариковой ручки. Персонал не хотел идти на такой риск. И вот они оказались раздетыми до нижнего белья, держащими в руках свои ужасные желтые комбинезоны и тюремные тапочки, пока ждали своей очереди, чтобы отправиться в одну из кабинок, где ожидающий охранник должен был обыскать их и пропустить дальше. Это был медленный процесс, и в ожидании, Йен погрузился в размышления, думая обо всех тех вещах, которые он планировал сделать с Микки позже ночью. Они как раз были в процессе повторного открытия радостей секса на столе, благодаря маленькому стальному предмету мебели, прикрепленному к стене их камеры. Хотя перед этим они, возможно, смогли бы закончить игру в карты, которую вели с другими парнями в блоке. Но всему этому не суждено было случиться. Незадолго до того, как Йена позвал охранник, сработала сигнализация. — Изоляция! Строгая изоляция! — заревел голос по внутренней связи. — Всем заключенным в камеры. Изоляция! Изоляция! Его без промедления потащили через кабинку, пока он и остальные полуодетые работники администрации недовольно ворчали. Но Микки оказался в худшей ситуации: он как раз находился в процессе обыска и стоял с голым задом, когда завопила сигнализация. Не было времени одеваться. Черт, охранники, вероятно, думали, что они и так уже достаточно великодушны, просто потому что позволили ему забрать одежду. В итоге Йен, как смог, добрался до брюнета, собрав остальное барахло Микки, чтобы тот мог обернуть комбинезон вокруг талии и избежать демонстрации своих причиндалов на весь Восточный блок. А потом дверь их камеры захлопнулась за ними. И они застряли. В одиночестве. Вместе. И большая часть этого была раем. Может быть, дерьмовая версия рая, но, тем не менее, рай. Первый день был напряженным, все стояли у окон в дверях своих камер, смотрели и искали подсказки. Кухонный персонал — обязательные работники, которых выпускали из камер для приготовления пищи, — появлялся с тележкой с едой и двумя вооруженными охранниками. В первые две ночи никто не спал, ожидая какого-то звука или быстрого намека, чего-то, что могло бы дать некоторое представление о том, что происходит. Но видеть было нечего, как и слышать. Что бы там ни случилось, это, очевидно, произошло в каком-то другом блоке, вероятно, на западной стороне. И поэтому они расслабились, разделись до трусов и валялись без дела. Они трахались, жестко и быстро днем, а потом долго и медленно ночью. Шли дни, и они даже стащили свои дерьмовые матрасы на пол, чтобы растянуться на них рядом друг с другом. Их работа была помечена как важная, но необязательная, а это означало, что каждые три дня их выпускали на несколько часов, чтобы явиться на службу. Затем быстрый душ и обратно в их маленький уголок вселенной, обеспечивающий им тишину и покой в течение следующих семидесяти двух часов. Когда изоляция затянулась на вторую неделю, они даже перестали беспокоиться, чтобы закидывать матрасы обратно на кровать во время появления тележки с едой. Всем было наплевать. Охранники выглядели уставшими, и Йен подумал, что для большинства заключенных, застрявших в крошечной комнате с незнакомцем, все это было адом. Но ему это нравилось. Они спали, трахались, боролись на полу, трахались, ели свою дерьмовую еду, трахались, читали друг другу и снова трахались. И разговаривали. Вот тут-то все и началось. Йен выдохнул, протяжно и низко, потирая глаза свободной рукой. Дерьмо, всему виной, наверное, были неосторожные высказывания. Не то чтобы они поссорились или что-то в этом роде. Но он думал, что это может быть то, что выводило его больше всего. Не было никакого отпора от Микки, никаких агрессивных колкостей или обмена ударами. Только пожатие плечами и тихое согласие, настолько необычное для его характера, что сам Йен не находил больше слов. Это опустошало. Ведь один его взгляд на Микки был всем доказательством того, в чем Йен нуждался, но брюнет действительно верил всей херне, что была у него в голове. Они разговаривали. Просто растянулись на полу, ожидая, когда свет погаснет на ночь, перебирали всякую чушь, вспоминая о сумасшедших вещах, с которыми они сталкивались во времена своенравной юности, особенно о странных местах, где они привыкли зажигать. И, конечно, это привело к разговорам о бейсбольном поле и диком дерьме, которое они творили друг с другом на скамейке запасных. Йен отвел взгляд от брюнета и перевел его на потолок. Он был таким идиотом. Или, может быть, он был просто слепым. Или, возможно, проблема была в том, что он всегда воспринимал любовь Микки как должное, даже если это было только в его подсознании. И с того момента, как он обернулся и увидел брюнета, стоящего в дверях камеры, он так и не нашел время, чтобы узнать, что происходит в его голове. Йен просто предположил, что они на одной волне, его волне. Поэтому он вспомнил их злополучное свидание в Сиззлере. — Мы все равно это сделаем, — сказал он, поворачиваясь, чтобы встретить теплый взгляд Микки. — Что сделаем? — Сходим на свидание. Как только мы выберемся отсюда, мы наконец сделаем это. Йен сразу же заметил перемену, когда свет в голубых глазах исчез. В какой-то момент во взгляде Микки вспыхнули горячая ярость и глубокая боль, но через секунду они сменились чем-то ровным и задумчивым. Йен почувствовал, как у него в желудке все перевернулось, когда Микки отстранился, уставившись наверх. — Что? — потребовал он, садясь и наклоняясь ближе. — Что, блядь, не так? Микки ответил не сразу. Его взгляд не отрывался от того же потолка, на который только что смотрел Йен, а в углах глаз, когда он глубоко вздохнул, замерцали слезы. Безо всякого предупреждения он внезапно вскочил на ноги. — Нет, Йен, — заявил он, отходя назад с выставленной вперед рукой, когда рыжий также начал подниматься с пола. — Просто, блядь… блядь! — оборачиваясь, он яростно провел пальцами взад и вперед по волосам; темные локоны встали дыбом. Йен застыл, уставившись на Микки, когда тот подошел к двери и уперся сжатыми кулаками в металл, глядя в маленькое окошко. Он хотел сказать ему что-нибудь, подтолкнуть, потребовать ответа, но сдерживал рвущиеся слова. Нет, нет, нет, черт возьми, нет, он не должен давить на него. Это всегда было проблемой. Он всегда был чертовски настойчив. Или убегал. — Мик, — наконец неуверенно попытался он. — Бля, мне чертовски жаль. Я знаю, что есть куча дерьма, о котором мы даже не говорили… — Йен, остановись. Слова просили его замолчать, но именно этот голос в итоге сделал его немым. Это было слишком тихо и безэмоционально... В довершение кулаки Микки разжались, а напряженные линии его спины ослабли. Обернувшись, брюнет прислонился спиной к двери, уставившись в никуда. Йен почувствовал, как по его коже пробежал странный холодный пот. Это было неправильно, так чертовски неправильно. Микки всегда был злым и холодным, и как только Йен переступал его границы, он становился горячим, страстным и даже напуганным. Но Микки не был мучеником. На самом деле, Йен мог вспомнить только о трех случаях, когда брюнет был почти близок к тому, что называют смирением с судьбой, и это три самых дерьмовых воспоминания, которые у него были: приемный центр в психушке, когда Микки взял на себя обязательства заботы о Йене, передние ступеньки дома Галлагеров, когда Йен сказал ему, что все кончено… и чертова граница. Когда Микки, наконец, заговорил, его голос все еще был сдержанными и тихим. Все еще неправильным. — Йен, ты говоришь о Сиззлере… блядь. Два года, и ты выберешься отсюда. — Да, — ответил он, и все его тело напряглось. — Я — нет. Ответ был таким простым, но эта пара слов и их значение внезапно обрушились на него весом тонны кирпичей. Глубокое чувство отвращения к себе захлестнуло его. Он это знал. Конечно, он это знал. Микки умудрился добиться смягчения приговора за сделку с федералами, но ему все еще грозило три с половиной года. Он останется за решеткой, по крайней мере, восемнадцать месяцев после освобождения Йена. Йен знал это с первого дня, но только сейчас понял: — Ты думаешь, что я не буду тебя ждать. Микки только вздохнул. — Йен… — начал он, но рыжий уже встал на ноги. — Нет, нет, блядь. Ты так не думаешь. Ты уверен в этом, — он практически выплюнул свою догадку, желая, чтобы горькие слова вылетели у него изо рта. — Ты абсолютно уверен, что я не буду тебя ждать. Йен устремил взгляд на опущенное лицо брюнета, требуя какого-то ответа, но когда Микки, наконец, поднял глаза, на его лице не было ничего, кроме печального согласия. Это вызвало у него пронзительную боль в сердце, и всего на секунду Йен подумал, что, возможно, наконец-то понял, что чувствовал Микки, когда он оставил его на границе. — Почему? — спросил он. — Если ты, блядь, веришь в это, тогда почему ты здесь? Почему ты использовал свой единственный козырь в этой дерьмовой сделке? — Ты, сука, знаешь почему. — Но я хочу услышать, как ты это говоришь! Однако этого нового, смиренного Микки, очевидно, нельзя было уговорить. Он снова опустил взгляд в пол, что, на самом деле, больше не имело значения, потому что в этот момент свет, наконец, погас. Йен стоял в темноте, кровь стучала в ушах, пока он пытался привыкнуть к темноте. Его челюсть двигалась, непроизвольно сжимаясь, пока искал нужные слова. И они наконец нашлись. — Ты любишь меня. Ты здесь, потому что любишь меня. Потому что ты хочешь защитить меня. Ты здесь, хотя не веришь, что я люблю тебя. — Йен… — Нет! Нет, к черту все! Я, блядь, люблю тебя. Я знаю… Я знаю, как сильно я облажался, но я пиздец как люблю тебя. И на этот раз я собираюсь чертовски… — Йен! В этом голосе было так мало всего. Но он остановил его быстрее, чем будь это целой литанией проклятий. — Может быть, ты и собираешься, — спокойно сказал брюнет. — Но я не рассчитываю на это. Я больше ни на что не рассчитываю. Я не… я не знаю. Я не думаю о долгой игре здесь. — Ты, блядь, выйдешь отсюда! — выплюнул Йен, но никакой реакции у Микки это не вызвало. — Я выйду. Я не планирую оставаться здесь дольше, чем нужно, но это займет много времени. Без разницы. Посмотрим, что получится. Все, что я имел в виду, это то, что я не надеюсь на эту хрень. Я не ищу в жизни счастья, блядь. Я просто беру то, что могу получить. — Что можешь получить? — повторил Йен, услышав дрожь в собственном голосе. — Что, черт возьми, это вообще значит? — его слова оборвались на высокой, неистовой ноте, и он прислонился спиной к жесткой раме койки позади него. — Разве ты… разве ты не хочешь, чтобы я тебя ждал? — С каких это пор я получаю то, что хочу? На первый взгляд Микки говорил об этом с некой легкомысленностью, однако его тон и сжатые губы, которые были видны, когда глаза Йена привыкли к темноте, говорили об обратном. Но это не имело значения. Для рыжеволосого эти слова были словно нож в сердце. — Ты можешь получить все, что захочешь, — ответил Йен, чувствуя, как его нижняя губа упрямо выпячивается. Когда он поднял взгляд, в нем был очевидный вызов, и это вызвало у Микки усталый смех. — Да? — спросил брюнет, оттолкнувшись от двери, и его глаза потемнели, когда он осторожно прошел через маленькую камеру, грубо опуская свои боксеры и позволяя им упасть на пол. Это было не особо элегантное движение — более функциональное, чем соблазнительное, — но в любом случае оно послало дрожь через все тело Йена. Он невольно вздохнул, когда голубоглазый мужчина остановился перед ним и уперся ладонями в грудь. Взгляд Микки был устремлен на кожу под его пальцами, казалось, загипнотизированный местом, где они соприкасались. Он подошел ближе, его обнаженное тело было теплым и всего в нескольких дюймах, и Йен вздрогнул, почувствовав, как эти руки спускаются по его коже, чтобы снять его собственное белье. — Микки? — попытался начать он, но рука брюнета внезапно прижалась к его губам, мягко закрывая ему рот. — То, что я хочу… помни, — прошептал он, подойдя еще ближе, и обнял Йена одной рукой за талию, а другой за шею. Йен почувствовал, как черно-сизые волосы коснулись его плеча, когда Микки наклонил голову, пристально глядя на него. Какой бы ни была решимость Йена продолжить дискуссию, она рухнула, когда его собственные руки поднялись и вернули объятия. Микки не хотел разговаривать. Он не хотел слушать, пока Йен пытался убедить его словами, которые он не мог подкрепить действием. Нет, он хотел теплую кожу. — То, что я хочу, — повторил он, сползая по телу Йена на колени. Какое-то время Йен недоверчиво наблюдал за ним, после чего спросил: — Это то, чего ты хочешь? — Всегда хочу этого, — ответил брюнет, наклоняясь вперед так, что его горячее дыхание дразнило пах Йена. — Тебе не нужно было возвращаться в тюрьму для этого. Ты мог получить член, где угодно. — Только не этот член, — пробормотал он в ответ, прежде чем взять его. И в этот момент Йен потерял дар речи. У него еще даже не встал. Он не знал, как долго Микки мучил его руками и ртом, но этого было достаточно, чтобы глаза Йена закрылись, и каждый мускул в его руках напрягся, когда он схватился за грубый металлический край верхней койки и сжал его до чертиков. Его бедра дрожали, а голова была запрокинута назад, пока он всхлипывал от удовольствия в темноту их маленькой камеры, а Микки продолжал играть. Это был самый сладкий ад, но он позволил этому продолжаться и продолжаться. В любой нормальный день он бы взял себя в руки, потянув брюнета вверх, в то время как эти идеальные губы изогнулись бы в озорной улыбке. Но сегодня все было не так. Нет, сегодня контроль был у Микки, и он позволил брюнету довести его до лихорадочного состояния своими губами и языком. Он позволил Микки уговорить его лечь на спину и вжаться головой в тонкий матрас, в то время как брюнет скользнул по всей длине его члена и начал работать над ним внутри себя. И, черт возьми, это было все, что он любил, все, чего он хотел в первые годы их отношений, все, что он наконец научился просить, а Микки наконец научился давать. Брюнет объезжал его быстро, жестко и неглубоко, а потом долго, медленно и глубоко. Микки выпрямился, его руки скользнули по коже и обхватили его член, устраивая для Йена шоу в бледном свете из коридора. Он откинулся назад, призывно выгнув спину и упершись ладонями в бедра любовника, двигаясь вверх и вниз по его эрекции резкими и точными толчками. Микки, должно быть, уже наполовину сошел с ума от всего этого, когда Йен посмотрел на него. Его кожа блестела от пота, глаза были остекленевшими, полными опьяняющей похоти. И все же, он продолжал дарить Йену все его любимые вещи, временами наклоняясь так близко, что Йен мог чувствовать волны тепла, которые лились из его тела от напряжения. Чтобы Йен мог проглотить его стоны поцелуем. Тюрьма, может, и отстой, но бетонные стены и стальная дверь были на их стороне. Они также сдерживали шум внутри, и это было хорошо, потому что к тому времени, когда Микки, наконец, достиг края, его неистовые крики эхом разнеслись по маленькой комнате. И это дерьмо тоже нравилось Йену. Ему нравилось ощущение гладкой кожи Микки, когда туловище брюнета безвольно рухнуло на него сверху; нравилось тепло во всем его теле, когда любовник продолжал бороться с собственными волнами оргазма, пытаясь доставить ему удовольствие. Ему нравилось, как Микки крепко прижимался к нему, когда он сам кончал, и как брюнет спокойно лежал на нем, играя их переплетенными пальцами, пока они оба переводили дыхание и спускались с небес на землю. Он любил все это так сильно, что ему потребовались минуты, чтобы понять, что Микки так и не ответил на его вопрос. И у него не хватило смелости спросить еще раз. Вместо этого он был здесь, час спустя, все еще позволяя своему разуму сходить с ума от возможностей. Микки вообще хотел, чтобы он ждал? Хотел ли Микки на самом деле снова рискнуть с ним в реальном мире? Это был вопрос, который причинял боль. Перевернувшись, Йен позволил взгляду остановиться на спине Микки, находящейся всего в нескольких дюймах. Брюнет спал, но тело его было напряженным, готовым проснуться и сразиться с любой угрозой, с которой он мог столкнуться. Йен всегда ненавидел, насколько напряженным был Микки, когда он спал. Это была одна из причин, почему он всегда так крепко обнимал его, когда они делили постель, как будто он мог предотвратить любую опасность своим физическим присутствием и позволить Микки по-настоящему отдохнуть. Но теперь он должен был признать, что голубоглазый все еще мог считать его одной из величайших угроз. Быстрым, твердым движением Йену удалось высвободить руку из-под плеч Микки. Брюнет корчился и бормотал, явно, будучи на грани сна, и Йен быстро воспользовался этим, подкрадываясь сзади и укладывая его на спину. Удерживая свой вес одной рукой, рыжеволосый наклонился к Микки и положил другую руку на его щеку, от чего голубые глаза широко раскрылись. — Все в порядке, — прошептал он нежно, поглаживая бледную кожу, когда Микки проснулся. Голубой взгляд был диким и испуганным, но бурлящие эмоции утихли, когда брюнет сосредоточился на его лице. — Блядь… — пробормотал он с трудом и провел рукой по глазам. — Какого хрена ты не спишь? — Не могу уснуть, — ответил Йен. Он увидел, как брови Микки вопросительно взметнулись, и немедленно добавил: — Не из-за этого. — Хорошо, потому что я не думаю, что моя задница может выдержать больше прямо сейчас, — ответил он, но юмор в его голосе был очевидным прикрытием, и Йен мог видеть нервное подергивание в его глазах. Это заставило его на мгновение задуматься. Может, ему просто заткнуться? Может, ему снова свернуться калачиком и притвориться спящим? Микки не хотел говорить об этом дерьме. Он ясно дал это понять. Но Микки уже проснулся, перевернулся на бок и обнял Йена за талию. — Теперь ты хочешь поговорить обо всем дерьме? — спросил он, глядя в лицо Йена. Ужасающее смирение снова вернулось в его голос, и неправильность этого была раздражающей. Йен чувствовал, что его решимость угасает. — Нет, — прошептал он, прижимаясь лбом к Микки. — Нет, мы можем просто поспать. — Черт возьми, мы можем. Но ты не можешь спать. И теперь я не сплю, — его рука обвилась вокруг талии Йена и обхватила его шею сзади. — Тебе нужно поспать, Йен, — настойчиво сказал он. — Ты не можешь позволить этой херне испортить действие твоих лекарств, — сильные кончики пальцев начали массировать узел напряжения в верхней части позвоночника Йена, и он инстинктивно поддался давлению, когда Микки продолжил: — Не пори хуйню, ладно? Мы можем… мы можем поговорить. — В этом-то и проблема, — ответил он, ненавидя дрожь в собственном голосе. — Ты не хочешь говорить об этом. Ты делаешь это ради меня. — Что в этом плохого? — Потому что… блядь! — пальцы Йена сжались, обхватывая затылок Микки, в то время как другая рука скользнула к его подбородку. — Ты делаешь все это дерьмо, потому что любишь меня. Потому что ты хочешь заботиться обо мне. Ты делаешь все это, но все равно ни на секунду не веришь, что я сделаю то же самое для тебя. — Йен… — И я, блядь, этого заслуживаю. Это просто… черт! — Йен быстро и отчаянно поцеловал губы брюнета, позволяя своему взгляду скользнуть по знакомому лицу, когда он отстранился. Микки пристально смотрел на него, выражение лица было неуверенным, но руки все еще были надежно обвиты вокруг Йена, и рыжий сосредоточился на этом ощущении, чтобы напитать свою решимость. — Я люблю тебя, хорошо? — умолял он, позволяя своим пальцам гладить макушку Микки, а мягким черным локонам скользить сквозь них. Когда брюнет открыл рот, чтобы заговорить, Йен наклонился ближе. — Тсс… — прошептал он в губы Микки. — Пожалуйста, пожалуйста, просто послушай. Я знаю… Я облажался… — Йен, дело не только в тебе… — Мик, пожалуйста! Я знаю, что ты собираешься сказать, потому что ты всегда говоришь это. Ты злишься, но как только видишь меня грустным, как будто хочешь сдаться и сделать все, чтобы я снова был счастлив. Мик, я больше не такой хрупкий! Нет. И тебе не нужно защищать меня все время. Я буду поддерживать и прикрывать тебя здесь. И я, блядь, буду делать то же самое снаружи! Йен чувствовал, как у него сжимается горло. Глаза Микки зажмурились, но он почувствовал силу в руках другого парня, когда они сжались вокруг него. Глубоко вздохнув, он заставил себя продолжить: — Мик, мы никогда… черт, у нас никогда не было нормального шанса. Вообще. Не было денег. Я так долго был в таком дерьме. Сейчас — нет. Я принимаю лекарства и больше не откажусь от них. И даже до этого нам постоянно приходилось от чего-то прятаться. Армия, копы, твой гребаный отец. А сейчас мы не будем. Впервые за все время мы не будем прятаться. Мы можем просто жить. Найти скучную работу, маленькую дерьмовую квартиру… и просто жить. — У нас все еще не будет денег. — Да. И что? — Ты будешь счастлив в дерьмовой квартире? — Если ты будешь в ней со мной. — Господи, пиздец, ты сентиментальный… — фыркнул Микки, вытаскивая одну руку, чтобы вытереть глаза. — Йен, я не хочу вмешиваться в твою чушь, но мы будем осужденными преступниками до конца наших дней. — Ну и что? Мы имели дело с гораздо худшим дерьмом, и ты это знаешь. — И ты всегда хотел чего-то лучшего, чем это. — Нет. Нет! Я хочу тебя. Если все, что у меня когда-либо будет, это ты и я с крышей над головой и едой в холодильнике, я в порядке. — Не будет пива? — Я могу жить и без этого, — он на мгновение остановился. — Хотя мне нужна будет смазка. Без нее я жить не смогу. Микки снова фыркнул, его губы рефлекторно изогнулись, но мгновение спустя он отстранился, держа одну руку слегка обернутой вокруг запястья Йена, когда он перекатился на спину. Он лежал тихо, не отрывая глаз от потолка, а Йен лежал рядом, просто пытаясь прикусить язык. Он сказал достаточно. Микки выслушал. Теперь нужно было дать ему минуту подумать. — Ты знаешь, насколько тяжелым будет это дерьмо? Голос Микки был спокойным и честным, и Йен внимательно слушал, разбирая каждое слово на части. Неужели? И что это было? — Я знаю, что бывает трудно устроиться на работу. Я не могу… Я не знаю, позволят ли они мне снова стать парамедиком в неотложке. Мне придется пройти через процесс слушания и… — Нет, Йен, — тихо сказал Микки, все неколеблющимся голосом. Повернув голову набок, он снова закрыл глаза. — Я имею в виду это дерьмо. Дерьмо, в котором мы сейчас варимся — выживание в этой адской дыре без того, чтобы наши задницы изнасиловали и убили. Йен почувствовал, как его желудок сжался. — Восточная сторона отличается, — нерешительно ответил он, слыша наивность в своем голосе. — И у тебя есть защита. — У меня есть охранники, следящие за моей задницей, да, но они могут сделать только это. Ты и я, прямо сейчас, мы слишком известны, чтобы кто-то мог прийти за нами, но подожди пару месяцев и люди начнут плевать на это. А мы останемся достаточно известными, чтобы кто-то захотел использовать нас и сделать себе имя. И не забывай, что повсюду бандиты и придурки из картеля, которые с радостью разорвут меня на части. — Но ты сказал, что охранники… — Йен, черт, я знаю, что я сказал. Да, они должны приглядывать за мной. Многие из них это делают. Но, если кто-то захочет добраться до меня, он найдет способ. Черт, я больше всего боюсь, что ты будешь этим способом, что они используют тебя, чтобы добраться до меня. Йен почувствовал, как начинают дрожать пальцы. Он чувствовал себя легкомысленным и ужасно тупым. Черт, он знал, что они в тюрьме, что это чертовски опасно. Он не был настолько глуп. Тем не менее, он никогда не позволял себе думать, что они не смогут выбраться. И вдруг это показалось неминуемым будущем. — Почему ты не упомянул об этом раньше? — тихо спросил он, уже зная ответ. — Ты не можешь всегда пытаться защитить меня от всего. — Ничего не поделаешь, если я не хочу, чтобы это место коснулось тебя. — О чем, черт возьми, ты говоришь? Оно касается меня каждый день. Проблема в том, что ты все еще считаешь меня идеалистом, чистым и… блядь. Когда я вообще был чист? Микки застонал. — Всегда, мужик. Всегда. У тебя всегда были планы, всякая хрень, которую ты хотел сделать. Ты спутался со мной, и все это наебнулось медным тазом. Йен даже не почувствовал, что он движется. В какой-то момент он лежал рядом с растянувшимся брюнетом, спокойно слушая, как он говорит. А уже в следующий миг, он склонился над ним, прижимая его за запястья к матрасу и с яростью глядя прямо в глаза. — Никогда больше так не говори, блядь, — прошипел он, чувствуя, как новая волна злости вызывает в уголках его глаз слезы. Под ним затененные черты лица Микки казались шокированными, затем кающимися, но Йен просто прервал его, когда он открыл рот, чтобы заговорить. — Нет! Просто заткнись, черт возьми, если хочешь сказать еще больше подобной хуйни. Отношения с тобой все для меня испортили? Да, конечно, отношения с тобой — причина, по которой я рос в гетто без настоящих родителей, кроме Фионы. Отношения с тобой — причина моего биполярного расстройства и того, почему я взорвал чертов фургон. — Йен, черт. Я не это имел в виду… — Да, ты не это имел в виду, потому что это все полная хрень. Но знаешь что не так? То, как я тебя подставил. Тебе пришлось пересечь границу в одиночку из-за меня. Ты попал в тюрьму после попытки отомстить за меня. Из-за меня тебя чуть не забили до смерти в баре. И да, ты был изнасилован под дулом пистолета твоего собственного гребаного отца из-за меня. Йен чувствовал, как его ярость становится все сильнее и сильнее с каждым инцидентом, который он перечисляет; злость на себя, на мир, на Терри блядского Милковича. Но он не мог остановиться на этом. Прежде чем он успел произнести последние слова, Микки разразился собственной яростью. С пугающим взрывом силы брюнет толкнул свои руки вверх, эффективно поднимая Йена и бросив его на спину. Микки — быстрый и ловкий, как и всегда, — внезапно упал на него, на этот раз прижав его к полу. Лицо его было напряжено и убийственно, каждый мускул в его теле был жестким, когда он смотрел на Йена, пойманного в ловушку под ним. Йен сдвинулся, подняв бедра, чтобы вывести брюнета из равновесия. Его эмоции накалились настолько, что ему стало дурно, и единственной ясной мыслью, которую он мог сформулировать, была необходимость контролировать ситуацию. С яростным рывком ему удалось вырваться и схватить Микки в болезненном, но плавном переходе. Прежде чем брюнет успел среагировать, Йен вывернул его руки назад, повалив Микки на грудь и сцепив в ладони скрещенные запястья на его пояснице. Когда Микки замахнулся и чуть не треснул Йена головой в челюсть, рыжеволосый урвал момент, чтобы перевернуть их обратно, снова уложив брюнета на спину. На мгновение Йен мог смотреть только вниз: боль, отчаяние и пульсирующее разочарование практически сводили его зрение на нет. Он не мог больше найти слов. Все, что он хотел сделать, это зарычать в лицо другого мужчины, пока тот не сдастся и не признает, что во всем виноват Йен. Но это было бы пустой тратой времени. Эти слова никогда не слетят с губ Микки. Его губ. Внезапно Йен понял, что нужно делать. Накренившись, он схватил губы Микки своими. Некоторое время они сражались: зубы стучали, языки переплетались, губы болезненно прижимались друг к другу. Но такова была сила поцелуя — он знал, — особенно между ними. Вскоре губы и языки начали искать друг друга, нежничать, а не бороться, их движения стали томными, мягкими и плавными. Не много времени потребовалось, прежде чем Йен почувствовал, как бушующее напряжение уходит из него. Ослабив смертельную хватку, в которой удерживал запястья Микки, он позволил своим рукам мягко обрамить Микки сверху, обхватывая его голову, пока собственные конечности брюнета, теперь свободные, соскользнули вниз и обернулись вокруг его талии. Они целовались и целовались, пока их гнев не перерос в страсть, пока страсть не превратилась в утешительное тепло. Йен был измотан. Оторвавшись от губ Микки, он зарылся в его шею и опустил голову на пол, слишком тяжелую, чтобы поддерживать ее в данный момент. — Я не могу больше ссориться из-за этого сегодня. Я чертовски разбит, — прошептал он в ухо Микки. Брюнет не стал спорить, но устало кивнул, затем наклонил голову набок, чтобы встретиться взглядом с Йеном. Он выглядел таким же опустошенным, растерянным и уставшим, как и Йен. — Не говори больше этого дерьма, — сказал он и взглянул на Йена с той небольшой агрессией, которая звучала и в его голосе. — Никогда больше. — Ты тоже, — ответил рыжий, стремясь передать в ответном взгляде то тепло, что чувствовал сейчас. Взрыв энергии покинул их обоих так же быстро, как и возник. Полностью капитулировав, Йен использовал последние силы, чтобы притянуть другого мужчину к себе, именно так, как ему было нужно: — Мы должны были высказаться. Я сделал больно… ах, блядь Микки! — он вскрикнул, когда брюнет сильно ущипнул его за сосок. — Хорошо, блин, мы чертовски обижали друг друга на протяжении многих лет. Ты хочешь, чтобы я так сказал? — Да, — последовал простой ответ. Йен вздохнул. — Хорошо, тогда мы должны признать всю эту хуйню. И выяснить, как это пережить. Не нужно держать все это в голове. — Не сегодня. — Да, только не сегодня. Мы сказали достаточно, но… я рад, что мы хотя бы выговорились. Микки повернул голову, чтобы встретиться глазами с Йеном. — Я так чертовски устал, чувак, — он почти умолял, в ответ на что Йен погладил ладонью его щеку и кивнул. — Я знаю. Ты устал от всего этого. Вот почему мы не будем продолжать делать то же самое и ожидать разных результатов. Я буду прикрывать твою спину. Ты позволишь мне это сделать. Мы перестанем проебываться и будем лучше заботиться друг о друге. Исправим дерьмо, которое мы можем исправить, и найдем способы, как пройти через все остальное, — он поглаживал большим пальцем висок Микки снова и снова, пока брюнет, наконец, не расслабился, прислонившись спиной к его груди. — Можешь пообещать мне одну вещь, Мик? — спросил он тихо, с облегчением, когда почувствовал, как голова мужчины прижалась к его коже. — Обещай мне, что мы будем работать вместе над тем, чтобы вытащить нас обоих из этой дыры, хорошо? Я знаю, ты говоришь, что хочешь выйти, что ты не собираешься делать ничего, что задержали бы тебя здесь, и я верю в это. Так что позволь мне помочь, хорошо, потому что я знаю, что ты поможешь мне, даже если я не скажу тебе об этом. Пусть все работает в обоих направлениях. Мы не должны говорить о будущем. Давай просто согласимся, что мы в этом вместе. И мы сделаем все возможное, чтобы выбраться отсюда как можно скорее. — Это твоя цель, приятель? — прозвучал сонный ответ в его грудь. — Нет, это твоя цель. И одна из моих. Другая — убедиться, что к тому времени, как я выйду, ты будешь знать, что я буду ждать тебя снаружи в тот день, когда ты выйдешь отсюда. — Зачем? — Чтобы я мог отвезти твою задницу в Сиззлер. Микки фыркнул, но в звуке не было скептицизма или насмешки, которых ожидал Йен. Брюнет отстранился, чтобы плюхнуться на спину, но его руки немедленно потянулись за рыжим, чтоб притянуть того к себе. Он чувствовал себя физически и эмоционально измотанным, но таково было притяжение Микки Милковича, что его член уже затвердел, когда он скользнул между бедер брюнета. — Опять? — тихо спросил он, но Микки только кивнул, широко раскрыв глаза и уставившись на Йена, когда он соединил их губы.

***

Два дня спустя, сразу после одиннадцати утра, огни наконец зажглись в восточном блоке. Охранники шагали по лестничным площадкам за дверями камер, бросая предупреждающие знаки, чтобы заключенные влезали в свои комбинезоны. На втором этаже Йен и Микки, уже одетые, стояли по разные стороны окна, наблюдая, как блок готовится к окончанию изоляции. Под стеклом окна их пальцы крепко переплелись, словно защищая друг друга от посторонних взглядов. — Открывай! — эхом отозвался крик в интеркоме. Сработала предупредительная сигнализация, и двое мужчин оторвали руки друг от друга, когда с металлическим грохотом отворились двери камеры. — Я люблю тебя, — произнес Йен, выходя за дверь. Позади него он услышал тихое, но дерзкое «Я тоже, рыжий лобок», когда брюнет проскользнул мимо него и направился вниз по лестнице.