Привязан

Аластор привязан к Чарли. Словно мотылёк, летящий к её белоснежной улыбке и задорному смеху, как на теплый свет, он подлетает слишком близко, и горячий воздух не дает ему дышать, сделать глоток 'свежего', пропитанного трупными зловониями ада и предательством. И он сгорает в ней. Когда это началось? Когда он стал простым рабом? Этот немой вопрос мужчина задавал себе каждый раз, когда он, деспотичный тиран, громко смеялся и любезно исполнял любую прихоть принцессы. Глупый вопрос. Каждый, кто попал в ад или рай, заведомо был рабом. Рабом своих желаний или Бога. Первый вариант хоть и вел к падению в эту мерзкую дыру, но был куда приятнее. Именно это Аластор любил. Он холил и лелеял свое самолюбие, свою свободу, как капризного ребенка, желающего всё больше и больше. Аластор не понимал Самаэля, в какой-то степени презирая его за дикую страсть и помешанность на своей драгоценной Лилит. И он был прав — имея в своих руках целый ад, огромный мир, который можно растоптать, упиваясь криками несчастных выблядков, попавших сюда по своей воле, падший предпочитал забыть обо всем и уткнуться лицом в груди жены. 'Ангел — он и в аду ангел, ' — думал про себя в такие моменты Аластор, ссылая бесконечное сладострастие между Самаэлем и Лилит на идиотскую любовь с первого взгляда, в месте, где ее по сути быть и не должно. Ад должен соответствовать своему названию, вселять всепоглощающую тоску и страх в сердца его обитателей, вонять гнилью, показывать, что спасения и утешения нет. Что нет этой тупой, блять, Чарли. Аластор Чарли ненавидит. Ненавидит до такой степени, что готов растерзать её, разорвать на мелкие кусочки голыми руками её фарфоровую кожу, заставить кричать. Раздражало, как принцесса, словно назойливая мошка, лезла в его поле зрения, рассматривала и изучала как экзотическую зверюшку. Рассказывала ему бредни о том, что тоже видит в нем радугу и доброту, что он может открыться ей, если что-то не так, ведь они друзья и она его поймет и поддержит. Кем она себя мнит? Отвратительная, чересчур тупая идиотка. Как она собралась понять его фантазии о том, как её улыбка, жизнерадостная и мечтательная, скривится в гримасе боли и отчаяния, когда дорогой партнер по бизнесу пройдется по черепам друзей Шарлотты или вырвет ей сердце, пожирая его. Одна мысль о том, что он может разрушить её мир, стать причиной страданий, вызвать у неё сильнейшие эмоции радовала и льстила мужчине. А эта глупышка, не обладающая никакими способностями к телепатии, лишь крепко обнимала его, приговаривая: —Всё хорошо, Ал, я с тобой. —Спасибо, дорогая, я ценю это. Аластор обнимал её в ответ. И вроде вот он — момент стиснуть её в своих объятиях, ломая ребра и не давая дышать, впиться острыми когтями в спину, обхватив её как удав кролика. Но вместо этого мужчина только зарывается носом в белокурые волосы, пахнущие мятой и ягодами, на миг забывая о своем омерзении к ней. Возможно, что просто Аластор любит Чарли. Приходя к ней в кабинет разобраться с волокитой или просто позлить принцессу, говоря о том, что идея её умерла еще в зародыше, он иной раз замечает как предана девушка своей мечте. Как при новом постояльце огонь в её глазах разгорался всё сильнее, словно лесные пожары. Даже когда Шарлотта заболела, она лежала на диване подобно креветке и продолжала разбираться со счетами, веря, что может спасти свой народ и поднять его к вратам рая. Демон никогда не понимал, и, наверное, не поймет, как такое создание попало сюда. Иногда он завороженно наблюдал за тем, как принцесса переводила взгляд со строки на строку, прошептывая каждую букву и отмечала что-то погрызанным карандашом. Потом устало откидывалась на спинку кресла и дрожащим голосом выдавала тихое "хааа", в котором проблескивали нотки слез из-за очередного провала. И о Лорд, в каждый такой раз Аластор как под гипнозом подходил к девушке, ложил ей руку на плечо и выдавал что-нибудь приторно сладкое о том, как все грешники попадут в рай благодаря усердному труду Чарли. Потом шутил идиотскую шутку, и она заливисто смеялась, согревая и оживляя всё вокруг себя. Даже он рядом с ней чувствовал себя по-настоящему живым. Не так, как будучи человеком, а живым Сам того не понимая, или может понимая, и от того и ненавидя Шарлотту, Аластор полностью подражал Самаэлю. И они оба были рабами. Рабами не Бога, не самих себя, а двух суккубов. Чарли унаследовала от матери природное очарование, она притягивала, словно магнит. Подобно Лилит, принцесса искусно, сама того не замечая, вьёт веревки из Радио-демона, закрутив один конец вокруг своего мизинца. Аластор привязан к Чарли.