A Prima Vista

Дуло спрятанного под пиджаком пистолета давит Эрвину на бедро, когда он присаживается на корточки. Незнакомец валяется на полу, лицом в кровавую лужу. Мокрая темная челка падает ему на глаза, и Эрвин никак не может разобрать выражения его лица. Это получается только тогда, когда незнакомец вскакивает резко на ноги и бросается на Эрвина с ножом-бабочкой в пальцах. Эрвин не успевает выудить пистолет, но вполне справляется с укладыванием раненного мужчины на лопатки. Его собственный дорогой костюм оказывается намокшим в той же луже, а у противника оказываются светло-серые, полыхающие ненавистью глаза. Он ужом проскальзывает Эрвину под колени и почти вывертывается из стальной хватки. Они кувыркаются в грязной воде ещё секунд десять, прежде чем Эрвин не прижимает мужчину за затылок к земле, лицом вниз, а когда звереныш поворачивает голову и злобно смотрит на него исподлобья, неожиданно даже для самого себя улыбается. — Ты знаешь, что сопротивление ухудшает твое положение? В ответ ему выплевывают кровь от прикушенной губы в лицо. Эрвин чувствует, как горячая капля утекает куда-то под ворот рубашки, но злости это почему-то не вызывает. Даже самого слабого раздражения. Только непонятно откуда взявшийся интерес и толику веселья. Подумать только, таких как он тоже могут попытаться убить. Не то чтобы Эрвин выглядел как-то по особенному. Светло-бежевое пальто поверх костюма-тройки, теплый вязаный шарф и кожаные ботинки вполне могли сойти за вид какого-нибудь вмеру состоятельного бизнесмена. Просто обстановка, кровь вокруг и звук редких выстрелов в соседних коридорах здания, не располагали к подобной грязной драке. Им бы сейчас встать друг напротив друга, глаза в глаза наставить дула пистолетов противнику в лицо. Благородно. Так, как Эрвин делать не любил: слишком много времени и сил отнимает. Эрвин пялится на неудавшегося убийцу, а тот снова пытается вывернуться на свободу, когда бедром натыкается на пистолет в кармане брюк. Выражение ярости на его лице сменяет недоумение, а затем почти мертвенная бледность. В следующую секунду Эрвин чуть не получает в пах, а мужчина начинает брыкаться настолько отчаянно, словно Эрвин из среднестатистического противника превратился во что-то похуже копа. — Отпусти меня, пидор старый, — шипит он. — Я блять и не таким морду бил. Впрочем, мужчина совершенно не выглядит напуганным. Возмущенным? Конечно. Но ни капли страха. Эрвин отпускает его из захвата и поднимается на ноги. С сожалением оглядывает окончательно испорченное пальто и смотрит на вскочившего противника. Тот, оказывается, едва достаёт ему до плеча. Тонкий, напряжённый и похожий на взъерошенного кота, он отряхивает свои поношенные шмотки от грязи и брезгливо кривится, когда понимает, насколько извазюкался. Оборачивается, явно намереваясь свалить, но у Эрвина уже палец на курке, а то, что патроны там кончились, незнакомцу знать совсем необязательно. — А, — тот смотрит на него чуть удивлённо. Бледность и отвращение с его лица соскальзывают, как восковая маска. — Так ты не пидор. Эрвин с трудом удерживается от того, чтобы протереть глаза пальцами. Незнакомец хмурится и медленно поднимает руки, настороженно следя за наведённым на него дулом. — Как насчёт пойти со мной? — спрашивает Эрвин, когда всё-таки опускает пистолет вниз. — У меня есть выбор? Таким как ты не отказывают, — отвечают ему и многозначительно косятся на подоспевших к месту происшествия подчинённых Эрвина. — Можешь идти, если не хочешь. Мужчина тратит минуты три на задумчивое разглядывание Эрвина, а затем отрывисто кивает. И следует за Эрвином, когда тот поворачивается к нему спиной. Пристраивается по правое плечо и носом воздух втягивает. Как будто обнюхивает.

* * *

Мужчина оказывается гораздо старше, чем сначала показалось. Стоит ему отскрести от себя грязь и пыль, привести в порядок волосы и заменить свои лохмотья на нормальную одежду, только-только вышедший из подросткового возраста парень сразу начинает выглядеть лет на двадцать-двадцать пять. Что странно, ибо сам Ривай утверждает, что ему за тридцать. Впрочем, Эрвин склонен в это верить. Ривай (что за наполненное резкостью имя) ведёт себя как человек, который повидал в своей жизни много дерьма. Стоит ему понять, что Эрвин не собирается от него ничего требовать (кроме периодических вылазок в город), то сразу расслабляется и вести себя начинает так, словно это не его подобрали на улице, а он сам сюда пришел. Шипит на Эрвина, когда обнаруживает в кабинете редкостный бардак, по-хозяйски разваливается на офисном диване, притаскивает откуда-то фарфоровый сервиз и чай заваривает вкусный. Через пару недель подобного обслуживания Эрвин начинает думать, что взял его не из-за способностей в битье морд, а в качестве своего личного дворецкого. Он — простой наемник, которого его предыдущий хозяин использовал не самым рациональным способом. Эрвин помнит их грязную драку и сожалеет, что не позволил Риваю открыть свой потенциал: позволить выйти на открытое пространство, без пистолетов и другого огнестрела. Прелесть Ривая как специалиста в его тихих шагах и свисте металла у шеи. Ривай наполнен невероятными талантами. Он с закрытыми глазами попадает из пневмата в десятку и ножами жонглирует так, словно в чертовом цирке выступал с детства. Хладнокровен, способен быстро оценивать ситуацию и, что самое главное, вызывает в Эрвине доверие. То самое чувство, которое он не испытывал ни к кому, кроме Ханджи. К малознакомому бродяжке, который из лужи перекочевал прямиком на кожаный диван в его кабинете. Ривай ждёт его у дверей. Темные волосы снова упали на глаза и сквозь пряди Эрвин видит серые блики радужки. При виде него Ривай отлипает от стены и плавными по-кошачьи текучими движениями подбирается вплотную. Молча занимает место у Эрвина за спиной. Эрвин машинально оборачивается и получает в ответ безразличный кивок. Привычный. Ривай оплетает его гибкой лозой и пробирается в лёгкие.

* * *

— Сколько я должен тебе платить? — интересуется Эрвин. Ривай смотрит на него из-под темных ресниц и губы поджимает недовольно, почти оскорбленно. Эрвин всё ещё не смог определить где проведена тонкая граница между ними, которую ему не следует пересекать. Ривай не подаёт никаких признаков, безразлично реагирует на самые вопиющие нарушения личного пространства и только нож в пальцах покручивает. — Я пошел с тобой потому, что ты уложил меня на лопатки, — отвечает он. — Сейчас в качестве оплаты меня устраивает жратва и собственная комната. Эрвин рад, что Ривай не требует наркотиков и работает, как бы странно это ни звучало, за еду. Нет, он абсолютно уверен в том, что при желании Ривай достал бы порошок и без его помощи, но встретить члена мафии без зависимости нынче редкость. А Ривай, кажется, зависим только от чая и тонких мятных сигарет, которые не курит, но с собой почему-то таскать продолжает. Не то чтобы Эрвин залезал к нему в карманы: у него свои собственные способы для вызнавания информации. — Как ты оказался среди таких, как мы? — спрашивает Ривай. В его голосе звучит вопросительная задумчивость. Эрвин вспоминает свое первое место работы и кривит губы в улыбке. — Понял, что способен держать в узде местную шваль. Когда Эрвин был чуть моложе, он мечтал работать учителем истории. В его личном кабинете горами высились бы стопки литературы о древнем Египте и Греции, о диких племенах востока и полярных ледниках. Он не знал бы как выглядят разводы от героина в шприцах, а щелчок предохранителя путал бы с открывающимся сейфом. Жизнь была бы проще. Однако у Эрвина, кажется, адреналиновая зависимость по венам растеклась, и Ривай, со всеми его преимуществами и недостатками, прошел бы мимо. Окинул бы Смита-историка безразличным взглядом серых глаз, нахмурился бы чуть задумчиво и скрылся бы в ближайшей подворотне. Окончательно погружаясь в грязь, из которой Эрвин никогда бы не смог его вытащить. Вместо энциклопедий теперь его кабинет наводняют документы, а в верхнем ящике стола, даже не запертом на ключ, покоится пистолет. У Эрвина гардероб состоит из кашемировых свитеров, до хруста выглаженных рубашек и начищенных кожаных ботинок. Правую руку привычно стягивает ремешок часов и из учительского в нем только привычка одергивать матерящегося Ривая. По поводу и без. Эрвин не жалеет. Содержать Ривая и себя самого на учительскую зарплату было бы затруднительно.

* * *

Он входит в свою комнату и на секунду замирает от неожиданности. Ривай стоит у окна. Постукивает тонкими пальцами по стеклу, всматривается куда-то в темноту ночного города и даже не оборачивается, когда Эрвин тихо прикрывает за собой дверь. Только носом воздух втягивает и напрягается едва заметно. Они несколько секунд стоят в тишине. Эрвин с интересом оглядывает свою комнату на наличие каких-либо изменений, но изменение здесь только одно. Перекатывается с пяток на носки и бросает на него взгляд серых глаз из-за плеча. И делать начинает вдруг что-то странное. Стягивает с тонких плеч пиджак, затем медленно, пристально наблюдая за реакцией Эрвина, ослабляет галстук. Пуговица за пуговицей расстёгивает рубашку. — Ривай, — говорит Эрвин. — М? — Что ты собираешься сейчас делать? — А что бы ты хотел чтобы я сделал? — Задаёт тот ответный вопрос, и интонация его голоса звучит совсем не по-Риваевски безмятежно. — Я многое умею, Эрвин. И ближе подбирается. Похожий в лунном свете на странное, изломанное видение. Его кожа кажется почти прозрачной, Эрвин замечает струящиеся по плечам полоски шрамов, видит острые кончики ключиц и небольшую родинку у основания шеи. Ривай, прекрасно осознавая, что на него смотрят, покачивается из стороны в сторону, словно на показ себя выставляет, как какой-нибудь качественный алкоголь в дорогой упаковке. Эрвин делает шаг вперёд и ловит его пальцы своими. Мягко надавливает, заставляя опустить руки от чертового висящего на шее плетью галстука и осторожно проводит пальцами по открытой коже шеи. Ривай прикрывает глаза, потирается о его руки, как бродячий кот и смотрит из-под ресниц стеклянным взглядом. Ждёт, позволяет делать с ним все, что захочется. Эрвин сожалеет о том, что не нашел его раньше. Он скользит пальцами выше и поднимает подбородок Ривая. Сам склоняется, чтобы их лица оказались на одном уровне. Вжимается лбом в его лоб и слабо улыбается, когда Ривай вздрагивает от неожиданности. — Сделаешь все, что я захочу? — Да, — хрипло отвечает Ривай, и тянется вперёд. Их губы почти соприкасаются, когда Ривай наконец-то чувствует шелест ткани и опускает взгляд вниз. Эрвин к тому моменту уже успевает застегнуть две пуговицы на его рубашке и улыбается. Лицо Ривая уже второй раз за все время их знакомства выражает что-то похожее на удивление. Какое-то время они проводят в мягкой тишине. Эрвин спокойно и сосредоточенно застегивает на Ривае рубашку. Осторожно стараясь не коснуться чужой горячей кожи. Ривай безвольной куклой стоит на месте и даже головы не опускает, продолжая вглядываться Эрвину в лицо. С той внимательной настороженностью, которая, как казалось самому Эрвину, была вызвана не столько его действиями, сколько их неторопливостью и спокойствием. Минут через пять, когда Эрвин успевает не только закончить с рубашкой, но и вернуть на положенное место ослабленный галстук, Ривай наконец подаёт голос. — Так ты не гей. Это звучит как утверждение, и Эрвин едва удерживает предательский смешок, сохраняя на лице безразличное выражение. — Почему ты так решил? — Будь это не так, мы бы уже пять минут как трахались. Эрвин ловит себя на мысли, насколько нелепо все это: стоять в собственной спальне поздно ночью, застёгивать чужую одежду и вглядываться в потемневшие от эмоций серые глаза. Он сам находится в каком-то странном подвешенном состоянии, сердце так и не вернулось в свой обычный ритм, с которого сбилось, стоило ему только шагнуть в комнату. Он не понимает мотивов действий Ривая, но догадывается, что могло толкнуть его на подобные действия. Эрвин не испытывает и толики сочувствия по отношению к этому человеку — не хочет оскорблять Ривая жалостью, но в груди всё ещё болезненно зудит. — Не рассматривал вариант, что ты просто не в моем вкусе? — интересуется Эрвин, наконец-то выпрямляясь в полный рост. Ривай окидывает его внимательным взглядом, но ничего не отвечает. Делает шаг назад, вырываясь из его личного пространства и оправляет складки на своей рубашке. Подходит к окну, поднимает упавший на пол пиджак. Механическии перевязывает свой галстук — Эрвин никогда не был особо хорош в их скручивании, а у самого Ривая узел выходит показательно-идеальный. Бесшумно направляется в сторону выхода, очевидно, намереваясь покинуть спальню. Удивлённо приподнимает брови, когда натыкается на запертую дверь. Эрвин выуживает из кармана ключ и позволяет себе слабую улыбку, когда Ривай оборачивается. — Ты сказал, что сделаешь все, что я захочу. На лице Ривая проступает раздражение. Он дергается обратно, широкими шагами пересекает разделяющее их расстояние. Смотрит на Эрвина снизу-вверх, а кажется, что наоборот. Свысока. — Ты отказался. Эрвин многозначительно молчит, давая Риваю время на самостоятельные раздумья. — Значит ты хочешь чего-то ещё, — констатирует тот несколькими секундами позже. Подозрительное выражение снова возвращается на его лицо. Эрвин вдруг видит Ривая тем, кем он в тот момент и является: настороженным, загнанным в угол зверем, который со всех сторон ждёт нападения и с трудом удерживается от того, чтобы не впиться зубами в кормящую руку. Притворяется, что все в порядке. Вытанцовывает на кромке лезвия одного из своих ножей и каждый свой порез небрежно стягивает алой нитью. И тогда Эрвин Смит, даже не подозревая о значимости своего поступка, отпирает дверь спальни. Оборачивается на собеседника, пригласительно протянув руку. — Выпей со мной чаю. Ривай руки не принимает, но бесшумной тенью следует за ним. Краем глаза Эрвин видит, что место подозрительности на его лице сменяет глубокая задумчивость. Они молчат ещё минут десять, но в этой тишине нет напряжённости. Только летняя ночь и горько-сладкий привкус доверия. На самом кончике языка. Почти неощутимо.

* * *

Он никогда не забудет взгляда Ривая, когда тот резко опускает ногу одному из его подчинённых на живот. Тело отлетает в сторону, и Ривай кидается за ним: пинает ещё раз — на этот раз в пах, и снова — в лицо. Кровь течёт тоненьким ручейком у мужчины из носа, до Эрвина доносится полный боли вопль. Ривай, не обращая на это ни малейшего внимания, хватает свою жертву за волосы и отвешивает хлесткий удар по щеке. Методично задирает лежачему противнику шею вверх и дёргает на себя: не со всей силы, но Эрвин почти слышит хруст ломающихся позвонков. Он широкими шагами пересекает коридор — цепляет пальцами Ривая за руку. Удерживает на месте, чуть не выворачивая ему сустав. Ривай дергается, готовясь вырываться, шипит от боли и вдруг замирает на месте. Втягивает носом воздух. Его противник корчится на полу и скулит, держась за живот. Кровь из его разбитого в месиво лица мерно капает на пол. С каждой секундой небольшая лужица становится больше. — Эрвин, — говорит Ривай, и его голос, охрипший и ломкий, звучит с привычным спокойствием. Эрвин сжимает пальцы на тонком запястье и лишь спустя несколько секунд, удостоверившись, что Ривай не сделает больше ни одного движения, опускается перед лежачим на колени. Тот находится в глубоком обмороке, во рту не хватает пары передних зубов. На выглядывающей из-под разодранного пиджака части шеи уже проступают багровые пятна синяков. — Зачем ты это сделал? — спокойно спрашивает он у Ривая и поворачивает в его сторону голову. Тот безразлично отводит глаза в сторону. Поджимает губы, как обиженный ребенок. В его интерпретации — Эрвин уже научился разбирать — это означает раздражение. — Заебал, — постукивает Ривай ногой по полу так, словно это все объясняет. — Неожиданно, — хмыкает Эрвин. — Он тронул тебя? После секундного замешательства, Ривай отрицательно качает головой. — Оскорбил тебя? — Нет. — Тогда что в таком случае он сделал? — Эрвин осторожно щупает запястье обморочного. Нить пульса почти незаметна. — Ты чуть его не убил. Выражение, появившееся на риваевом лице, можно перевести как: «Лучше бы убил». Смит хмыкает и поднимается на ноги. Теперь, чтобы увидеть лицо Ривая, ему приходится смотреть не вверх, а вниз. — В таком случае, ты сейчас возьмёшь его и отнесешь в лазарет. Безразличие на лице Ривая сменяется редкой степенью отвращения. Он бросает быстрый взгляд на Эрвина и качает головой. Вынимает из кармана носовой платок — брезгливо вытереть о него запачканные кровью пальцы. — Нет. — Ты сделаешь это, Ривай. Прямо сейчас, — терпеливо повторяет Эрвин. Они сцепляются взглядами. У Ривая сужены зрачки, серые глаза на свету отливают серебром. На глубине таится какая-то незнакомая Эрвину эмоция. Настолько незаметная, что он и сам не уверен в ее существовании. Он знает, что пересек черту дозволенности. Ривай ценит личную свободу, и никогда не простит Эрвину подобного приказа. Какой бы ни была причина подобного жестокого избиения, он не будет ни извиняться, ни, тем более, вилять перед Эрвином несуществующим куцым хвостом. Сейчас он кинется на него, и Эрвин уже готовится обороняться, как Ривай вдруг расслабляется. Кажется, из каждой его мышцы утекает напряжение: вся поза теряет свою замкнутость и становится болезненно открытой, Эрвин буквально видит риваевские обнаженные нервы. Тонкие пальцы прячут окровавленный платок в нагрудный карман. Минуты две проходят в звенящей тишине. Ривай не сводит с него взгляда и словно ждёт чего-то, но Эрвин не двигает ни единым мускулом, и он молча делает шаг по направлению к лежачему. Все ещё пожирая Эрвина глазами, взваливает окровавленное тело себе на плечо. И так же молча уносит его дальше по коридору. Эрвин прикрывает глаза: во рту песчаная сухость и возникает непреодолимое желание вылить себе на голову таз ледяной воды. Позже, он из чистого интереса и лёгкой обеспокоенности заглядывает в записи камер наблюдения. Когда мужчина набрасывается на Ривая со спины, Ривай смотрит прямо в объектив. И ухмыляется так, словно видит Эрвина насквозь.

* * *

День выдаётся на редкость холодным и дождливым. Мерзкая слякоть липнет к его ботинкам, когда Эрвин входит в одно из крышуемых мафией кафе и по-собачьи трясет головой, избавляясь от воды в волосах. Атмосфера здесь на редкость приятная: приглушённый свет ламп и плетеные кресла позволяют ему расслабиться после тяжёлого дня, и Эрвин доволен тем, что выбрал именно это место. Возможно, здесь варят вкусный кофе, и тогда день точно перестанет быть настолько отвратительным. Мужчина за стойкой его, кажется, не узнает. Смотрит и натягивает на смутно знакомое лицо вежливую улыбку. Опирается руками о темную деревянную поверхность. — Добро пожаловать, сэр. Эрвин сухо кивает, больше задумываясь о том, какой столик выбрать. После минутных раздумий останавливается на неприметном местечке в глубине кафе: подальше от входа, так, чтобы можно было наблюдать за дверью и стойкой одновременно. Официант принимает у него из рук мокрое насквозь пальто и морщится, когда на чистую поверхность пола попадают капли. Эрвин и сам хмурится, когда замечает оставляемые ботинками мокрые разводы. Ему не нужно заглядывать в меню, чтобы заказать американо и расслабленно откинуться на мягкую спинку кресла. Звук бушующей за окном стихии вызывает в нем приятную сонную апатию. Пистолет остаётся в кармане пальто. От подошедшего мальчишки тянет мятными сигаретами. — Желаете ещё чего-нибудь? — спрашивает он, ловко составляя баночки с сахаром и корицей на столик. Эрвин читает имя на его бейдже. Фарлан. — Нет, благодарю, — секундное замешательство. — А впрочем, подберите что-то на свой вкус. Не сладкое. Фарлан кивает, снова тянет губы в вежливой, лишённой всякого страха улыбке. Когда он уходит, Эрвин снова принюхивается. Через несколько часов он узнает, что светлые волосы, иногда появляющиеся на черном пиджаке Ривая — не кошачьи. А кофе в том кафе и правда на удивление вкусный.

* * *

Дело не в том, что Эрвин хочет чего-то большего. Ривай, такой, какой он сейчас, не может ничего ему дать. Он слишком замкнут в себе, слишком груб, слишком механичен. Эрвин хочет знать, каким было его детство, но не задаёт лишних вопросов. Понятие личного пространства для него — не пустой звук. Понятие тяжёлого прошлого, которым не стоит делиться с каждым встречным — тоже. Ханджи ухмыляется и спрашивает, кого он хочет этим обмануть. Эрвин думает, что себя. Это так просто, на самом деле. Папка с личным делом Ривая лежит у него в ящике стола рядом с береттой. Пухлая папка, наполненная фотографиями, документами и доносами. Вещь, содержащая в себе больше информации, чем, возможно, сам Ривай о себе знает. Эрвин держит ключ от ящика в кармане. Эрвин держит себя в руках. Ривай прекрасно осведомлен о наличии у него такой папки. Когда Эрвин сообщает об этом, он только пожимает плечами и удивляется больше не тому, что она существует, а тому, что Эрвин пока в нее не заглядывал. — Мне нечем гордиться, — протирает он чашки после полдника. — Не стоит тратить на это время, — протирает он нож после перестрелки. Эрвин хочет спросить, кому принадлежит безымянная могила на северном кладбище города. Почему Ривай приносит туда белые камелии. Почему тот официант из кафе тоже туда наведывается и приносит те самые мятные сигареты. Такие, какие не стал бы курить мужчина. Такие, какие не курит сам Ривай. Ключ жжёт Эрвину карман и пальцы, когда он держит руку на его его прохладной поверхности. Эрвин ничего не спрашивает. Эрвин надеется, что Ривай когда-нибудь расскажет ему об этом.

* * *

Эрвин щелкает выключателем, когда слышит тихий плеск воды. Комната Ханджи, как всегда, не прибрана. Повсюду валяются документы, столовые приборы и упаковки от чипсов. Моблит — ещё одна неотъемлемая и причудливая часть интерьера — спит прямо на полу, обессиленно привалившись к стене. Эрвин на секунду рассматривает вариант разбудить беднягу, но потом плеск повторяется, и он шагает дальше. Дверь приоткрыта. Пол в тесном коридорчике, освещаемым только идущим из ванной светом, на удивление чистый. Единственный фантик от конфеты, сиротливо притаившийся в углу, шуршит под ботинком Эрвина. Плеск прекращается. Голоса, которые он не мог различить раньше, умолкают. «Эта квартира — квартира Ханджи, — думает Эрвин делая шаг вперёд. — То, что Моблит спит в гостиной, означает, что никого больше здесь быть не должно.» Ривай, очевидно, так не думает. Стоит на белом кафеле. Босой, раздетый до пояса. Все руки — в мыльной пене, лицо — в синяках и ссадинах. У Эрвина замирает сердце ровно до того момента, пока Ханджи не всхрапывает. Она, полностью голая, лежит в ванне. От воды поднимается пар, пена большими и маленькими комками лежит на плечах, руках и полу. Волосы покрывает белая мыльная шапка. Пальцы Ривая, застывшие в мокрых прядях, кажутся не такими бледными. — Добрый вечер, — говорит Эрвин. — Пошел нахуй, — пьяно булькает Ханджи. Она пытается донести ещё что-то важное, но голос, сорванный и тихий, становится почти неразличим. Голова чуть не уходит под воду, и Риваю приходится с силой потянуть ее волосы вверх. Ханджи распахивает глаза — на одну секунду ее взгляд приобретает осмысленность трезвого человека. — Не на мой, — говорит она, выглядя так, словно не валяется голышом в ванне, а выступает на очередном собрании. — У меня нет. Спроси Ривая. И ухмыляется. Ривай впервые за все время их знакомства выглядит почти смущенным. Не то чтобы Эрвин разбирался в оттенках его смущения, но чуть склоненная голова и опущенные уголки губ, как ему кажется, означают именно его. — Я, пожалуй, не вовремя, — говорит Эрвин. — Вали на кухню, — Ривай возвращается к мытью чужих волос. — Я уложу ее спать и приду. Эрвин совершенно глупо улыбается и делает, как сказали. Через полчаса они понимают, что в квартире у Ханджи нет ни одного чайного пакетика и всухомятку жуют овсяное печенье, которому на вид лет сто. — Схожу завтра за продуктами, — говорит Ривай. Эрвин этого не слышит. Эрвин засыпает, привалившись боком к микроволновке. На крошечной кухне чужой квартиры, так и не сняв ни пальто, ни ботинок.

* * *

Дуло спрятанного под пиджаком пистолета давит Эрвину на бедро, когда он присаживается на корточки. Незнакомец валяется на полу, лицом в кровавую лужу. Мокрая темная челка падает ему на глаза, и Эрвин никак не может разобрать, что же в этой ситуации кажется ему столь знакомым. — Не трожь его, — говорит Ривай из-за спины. — Наверняка ещё один утырок. Эрвин бросает на него многозначительный взгляд и едва заметно ухмыляется. Переворачивает лежащего мужчину на спину и удивлённо приподнимает брови. — Он же ещё совсем ребенок. Парню на вид лет шестнадцать-семнадцать, не больше. Бледное осунувшееся лицо, залегшие под глазами тени. Он и правда выглядит как заядлый наркоман, но Эрвин не обращает на подобные мелочи внимания. Осматривает зубы, проверяет тощие руки на наличие уколов. На первый взгляд ребенок чист. — Возьмём его с собой, — говорит Эрвин. — У тебя хобби такое? Тащить всякую шваль к себе домой, — Ривай взваливает парня на плечо так, словно он ничего не весит. — Батя в детстве попугайчика зажал? Эрвин хочет отметить, что это была собака, но ответ Риваю не нужен. Он уже шагает в сторону выхода, придерживая ребенка за бедра. — Аккуратнее с ним, — смеётся ему Эрвин вслед, и на этот звук мальчик открывает глаза. Зелёные, полные ярости глаза. На покрытой гематомами шее подростка мерно покачивается ключ.

* * *

Эрвин с трудом открывает глаза и натыкается на Ривая. Сидящего на краю его собственной кровати, склонившегося над ним Ривая, пристально вглядывающегося в его лицо. Их глаза встречаются, но Ривай тут же отводит взгляд. Судя по редким солнечным лучам, пробивающийся через узкую щель между шторами, сейчас — раннее утро. Внутренние часы Эрвина уточняют это предположение до пяти-шести часов. Что объясняет, почему у Эрвина так болит голова. Что не объясняет того факта, что Ривай рассматривал его во сне. Что Ривай в принципе находился в его комнате в это время суток. — Доброе утро, — говорит Эрвин. — Я не буду ничего объяснять, — отрезает Ривай и отходит к столу. Там стоит чашка и чайничек, кипа явно чужих документов и папок аккуратно рассортирована по стопкам. Эрвин не понимает, зачем Ривай ночью притащился в его спальню. По уликам очевидно, что он гонял чаи и работал, но это можно было сделать в любой другой комнате, в любое другое время суток. Эрвин осознает, что спит обычно часов до восьми утра. Лечь в час ночи, проснуться в восемь — нормальный распорядок дня, позволяющий поддерживать себя в работоспособном состоянии. Эрвин спит крепко. Эрвин вполне мог проспать, буквально, самое странное событие за последние несколько недель. Ривай методично ставит чайный сервиз на поднос, складывает документы. Эрвин тщетно вслушивается в эти действия, пытаясь разобрать хотя бы один звук. Шуршание бумаги или позвякивание ложки. Но Ривай делает всё настолько бесшумно, что это наталкивает на мысль о том, что он такое проворачивать мог не только сегодня. Не то чтобы Эрвин улавливал смысл, но в этом есть что-то глубоко личное.

* * *

Девочка, нет, девушка очень сильно напоминает ему Ривая. У нее такие же темные волосы, бледная кожа и пустота в глазах. На бедре мерно покачивается настоящий японский меч. Гравировка на ножнах указывает на какое-то объединение, но Эрвин никогда не слышал о нем. Девушка значительно ниже самого Эрвина, но ведет себя так, словно он — фонарный столб. Обходит по широкой дуге и только когда Эрвин придерживает ее за локоть, принимает боевую стойку. — Я знаю, что он у вас, — говорит она, и ее голос — женская версия голоса Ривая. — Отдайте мне его. Эрвин печально думает, что его офис в черте города — проходной двор. Что теперь каждый первый подросток без труда может миновать вооруженную охрану и угрожать дону этой семьи тонкими женскими кулаками. Впрочем, если на внешнем сходстве с Риваем дело не оканчивается, все несколько сложнее. Он уже собирается открыть рот, чтобы уточнить ее причину появления здесь, но девушка вдруг выворачивается из захвата и, не глядя, мечет нож Эрвину за спину. Раздается металлический звон, Эрвин оборачивается, но успевает разглядеть только смазанную тень. Ривай кидается на незнакомку у него из-за спины, у него в руках — катана. Эрвин никогда не видел у него этого оружия, лезвие — длинное и отполированное — сияет в солнечном свете, когда Ривай пригибается, чтобы нанести удар. Девушка парирует его ножнами собственного меча. Не давая времени на раздумья, сама бьёт рукояткой Риваю в плечо, но он уворачивается и заставляет ее сделать несколько шагов назад. Подальше от Эрвина, который все ещё не может понять, стоит ему доставать пистолет или нет. Когда незнакомка и Ривай стоят рядом, их сходство становится ещё более очевидным. Они определенно родственники, не близкие, но неуловимо похожие друг на друга едва заметными деталями. Формой носа, разрезом глаз, линией челюсти. Эрвин с удивлением отмечает, что девушка младше самого Ривая лет на десять. Совсем ещё подросток, нехарактерно умелая для такого возраста, с нехарактерной для него угрюмостью на лице, но определенно точно ещё не взрослая. Хотя, если для того, чтобы считаться взрослым, нужно уметь отражать удары Ривая, то она с этим вполне справляется. — Я не вернусь, — говорит Ривай, и его голос звенит в тишине коридора серебряной нитью. — На тебя мне плевать, — отрезает незнакомка, вынимая собственный меч из ножен. Взгляд темных глаз перемещается на Эрвина. — Если я вырежу ему глаз, вы вернёте мне Эрена? — Ты не сможешь. Вместо ответа она молниеносно вскидывает руку, и в пальцах блестит маленькая черная звезда. Раздается металлический скрежет, над ухом Эрвина, в нескольких сантиметрах от кожи, свистит острый луч. Ривай, сместивший траекторию полета звёзды лезвием, ухмыляется. — Опасно играешь, — говорит незнакомка. — А если бы он дернулся? — Он бы не дёрнулся. Они сверлят друг друга взглядами, пока Эрвин наклоняется и поднимает сюрикен с пола. На ощупь он такой же опасный, как и на вид: лезвие луча заточено настолько хорошо, что, при достаточной силе броска, сможет с лёгкостью прорубить и деревянную дощечку. Эрвин осознает, что знакомиться с родственниками Ривая нет нужды. Если ты знаешь одного представителя семейства, то знаешь и остальных. Лезвие с характерным сколом на кончике. Ривай обожает делать такие же сколы и на ножах — тогда лезвие тяжелее вытащить из раны. — Кто такой Эрен? — спрашивает он. На секунду девушка выглядит ошарашенной. Потом эта эмоция, как и остальные, соскальзывает с ее лица. — Парень. Лет семнадцать на вид. Каштановые короткие волосы. Зелёные глаза. Ключ на цепочке. Эрен носит его на шее. — Я тебе блять говорил не тащить попугаев в дом, — шипит Ривай. Эрвин хочет сострить в ответ, но предпочитает сохранить хотя бы часть достоинства. Он подходит ближе, протягивает девушке сюрикен. — Мы нашли его неделю назад в одном из притонов. Сейчас он в лазарете. Возможно, стоит… Девушка, не дослушав его объяснений, срывается с места. Эрвин собирался предложить ей услуги проводника, но срывается она в нужном направлении. Что наталкивает на мысль о том, что стоит внимательнее отнестись к отбору охраны здания. Ривай собирается последовать за ней, но Эрвин его останавливает. — Нужно поговорить, — говорит он, кидая многозначительный взгляд на украшенные резьбой ножны Ривая. Ривай загоняет в них катану и молча шагает в сторону его кабинета.

* * *

Аккерманы — почти сказочные создания. Полумертвые пережитки прошлого японской истории, оставшиеся с периода Эдо. Эрвин пьет чай с одним из таких пережитков и задумчиво покачивает ногой в такт мыслям. Новостей много. Слишком много на самом деле, и Ривай тоже это понимает. Его лицо не выражает ничего, но пальцы правой руки нервно постукивают по поверхности стола, а это — явный признак того, что что-то идёт не так. — У меня будут из-за этого проблемы? — интересуется Эрвин. Когда он буквально подобрал Ривая из лужи, Эрвин не рассчитывал ни на что. Точнее, рассчитывал, но лишь на навыки самого Ривая. Его не интересовала ни длинная родословная, ни возможные зависимости. Ривай был профессионалом своего дела, и Эрвин был готов ценить его лишь за это. А не за целый клан наемников, которые за свою работу денег требуют столько, что могли бы покрыть внешние долги Америки. — Будут, — Ривай наливает себе в чашку чай и нехарактерным, чужим жестом, берет ее за ручку. — Я послал этих пердунов к хуям собачьим, и в ответ ожидаю пару-тройку киллеров. Так, в знак вежливого прощания. — В каком смысле «послал»? — уточняет Эрвин. Ривай поджимает губы, выглядя до странного усталым. Ещё одна сторона, которую Эрвин до этого момента в нем не знал. — В нашем клане существуют определенные порядки, — наконец говорит он после недолгого молчания. — Чем лучше твои навыки, тем дороже ты стоишь. По правилам, каждый из нас имеет право выбрать лишь одного человека, за которым мы пойдем. Обычно это решение принимается не в одиночку и нуждается в одобрении остальных. Эрвин вспоминает их первую встречу: кровь, вода и звуки выстрелов где-то за стенкой. Ривай, раненный и измученный, брыкается на полу, стараясь вывернуться из захвата. Темная челка упала на глаза, взгляд полыхает ненавистью. — Мне надоело, — продолжает Ривай. — Кенни продолжал подсовывать мне наркобаронов, мафиози и другую шваль. Блевать тянуло. — И ты ушел, — констатирует Эрвин. — Съебался, да. Эрвин осуждающе цокает языком, но не одергивает. Ривай и сам хмурится, словно старался сдержать брань, но не смог. Правая рука соскальзывает со стола и перемещается к ножнам. Пальцы оглаживают гравировку так, словно этот жест въелся ему под кожу. — Это было за год до того, как ты появился. Я был измотан: Кенни продолжал гонять за мной молодняк, а убивать их не было никакого желания. Та… девушка, — Ривай кивает в сторону двери, явно подразумевая ворвавшуюся в офис родственницу. — Развезла мне незадолго до этого плечо. Помнишь? Эрвин отчётливо помнит рваную рану у Ривая на правой руке. В первую их стычку было весьма очевидно, куда бить, чтобы незнакомец упал лицом в кровавую воду. — Я заломил тебе руку, — говорит он, и Ривай утвердительно кивает. — Это был пиздец. Думал, уже не спасу и придется резать. — А потом я отвёл тебя к Ханджи. — Да. — Ривай пристально смотрит ему в глаза. — А потом ты отвёл меня к очкастой, и рука у меня осталась. Эрвин вздыхает.

* * *

Ханджи вытягивает ноги на диване и выплёвывает в потолок леденец. Затем снова ловит его ртом и скашивает взгляд на Эрвина. Ханджи снимает крошечную однушку на краю города, работает учительницей химии в ближайшей школе и вынимает пули из-под чужих ребер. Эрвин в своем дорогущем пальто, выглаженной до хруста рубашке и блестящих ботинках выглядит здесь чужим. Среди перепутанных на полу бумаг, пустых бутылок и раскиданной одежды, он напоминает агента социальной службы. Ханджи щепетильна в отношении конспирации. О том, кем она является, не знает даже ее парень. Эрвин уважает свою consigliere. Не участвует в ее делах напрямую, но знает все то, что и Дон., но все равно чувствует себя в этой квартирке слишком массивным. — Если то, что он сказал — правда, — задумчиво бормочет она. — То это одновременно самая хорошая и самая ужасная вещь, которая с нами могла произойти. Эрвин понимает, что она имеет в виду. Наемники уровня Ривая никогда не бывают лишними, а его навыки позволяют делать то, что раньше представлялось невозможным. Эрвин был счастлив пользоваться его услугами последние два года, но сейчас все стало несколько сложнее. Ривай вполне четко заявил о том, что проблемы будут. Эрвин не может избавиться от иррационального желания кинуться в эти проблемы с головой. Если бы он был один — сделать это было бы просто. Но Эрвин слишком хороший лидер для того, чтобы ставить личные привязанности выше интересов их организации. Ханджи, впрочем, это не волнует. — А я думала, почему он так не переносит наркоту, — тянет она. Эрвин кивает.

* * *

Эрвин проводит несколько дней в своей загородной вилле. Разбирает документы, спит по два-три часа в сутки и размышляет, что делать с Микасой и Эреном, торчащим в лазарете офиса уже несколько недель. У мальчика перелом ноги в двух местах, крайняя степень истощения и лёгкая наркотическая зависимость. Тусклыми глазами он следит за приходящими и уходящими врачами, смотрит мимо своей черноволосой подруги и ведёт себя, как живой труп. Ривай говорит, что Эрен — сын одного из крупнейших наркобаронов страны. Непонятно только то, что мальчишка забыл в том притоне, и почему его сопровождает Аккерман. Эрвин трёт глаза пальцами и выходит на улицу. Июльское безоблачное небо подмигивает ему синевой. Ривай на корточках сидит у ближайшего куста и держит в руках какой-то баллончик. Темные волосы спрятаны под косынкой, рукава чистой рубашки закатаны до локтей, а резиновые перчатки натянуты на руки. Раздается тихое шипение. Ривай трясет баллончик и снова жмёт на кнопку. — Что ты делаешь? — спрашивает Эрвин. Вид Ривая, расслабленного и умиротворённого, держащего в одной руке баллончик, а в другой — лопатку для садовых цветов, дёргает у него в груди какую-то незнакомую нить. Ривай оборачивается. Серые глаза в свете дня кажутся ещё светлее, чем они на самом деле есть. Не грозовые тучи, но сизый дым. — Муравьев травлю, — отвечает он, щурясь на солнце. Эрвин чувствует беретту у себя в кармане. Эрвин жалеет, что так и не стал учителем истории.

* * *

Ривай больше не совершает никаких странных поползновений в его сторону. Каждый раз, когда Эрвин заходит в свою комнату, какая-то его крошечная часть ожидает увидеть Ривая, стоящим у окна, но тот так ни разу и не приходит. Эрвин не сомневается, что поступил тогда правильно, но никак не может отделаться от ощущения, что упустил из виду что-то важное, что-то, что позволило бы ему пробраться Риваю под кожу и выпотрошить если не сердце, то, по крайней мере лёгкие. Та ночь произошла какой-то жалкий год назад. Пальцы всё ещё ощущают гладкую ткань галстука, но это не самая большая из многочисленных его проблем. Засохшая коркой кровь не смывается с ладоней минут пять. Эрвин педантично чистит ногти от бурой, пахнущей медью каймы и поднимает взгляд к зеркалу, когда позади слышится звук открывающейся двери. Ривай стоит на пороге. Выглядит он не в пример лучше Эрвина: на темной одежде не видна грязь, но некоторая потрепанность в его внешнем виде все равно присутствует. Положение всё-таки обязывает. — Какого хера ты туда полез? — интересуется он, ненавязчиво заслоняя собой выход из комнаты. Прислоняется к стене и Эрвина с ног до головы оглядывает так, словно книгу на иврите читает. Ничего не понятно, но что написано разобрать хочется. Эрвин меланхолично отводит глаза и продолжает усиленно смывать с себя следы «дружеской беседы». Кожа уже зудит от ледяной воды. — Дон обязан иногда показываться на крупных сделках. Ривай фыркает и непривычным, слишком человечным жестом откидывает упавшую на глаза челку назад. Только теперь Эрвин замечает на его лице тонкую чистую царапину. И уже почти пропавший синяк на шее. Там, где сонная артерия бьётся под бледной кожей. Возможно, это не время и не место для подобных разговоров, но Эрвин никогда не умел держать в узде собственное любопытство. Тем более, когда дело касается Ривая. Тем более, когда оно касается их обоих. — Помнишь, когда ты пришел ко мне? — спрашивает он, поднимая глаза и встречаясь с Риваем взглядом. Незнакомый Риваю человек не увидел бы на его лице никаких изменений, но Эрвин готов поспорить, что из расслабленного раздражения Ривай переходит в состояние настороженнности и, непонятно почему, лёгкой нервозности. Эрвин выжидает секунд десять, и, когда ответа на вопрос не следует, а Ривай все так же продолжает сверлить его взглядом, продолжает. — На какую реакцию ты рассчитывал, мне понятно. Однако, чего ты хотел этим добиться? — Тогда я не знал, чего от тебя ожидать. Дон, который контролирует поток наркотиков в город, делая его меньше? Дон, который, вбухивает бабло в строительство школы? — Ривай отлепляется от стены и одергивает ворот рубашки, словно в помещении душно. — Я не привык к такому, пытался тебя прощупать. Эрвин удивлённо приподнимает брови и даже про кровь под ногтями на секунду забывает. Ривай отводит взгляд, досадливо щелкая языком. Между ними повисает тишина, спокойная, но несколько недоумевающая. Ривай перекатывается с пяток на носки, закатывает глаза и разворачивается в сторону выхода из туалета. — Ну и потрахаться хотел, куда ж без этого. Эрвин издает сдавленный рокочущий звук. Впервые за несколько месяцев не умудряется его удержать в себе, и мокрые руки поднимает в извиняющемся жесте. Скорее для самого себя — Ривай все равно его уже не видит. Ривай выходит за дверь, и за ее хлопком Эрвин на секунду теряет собственный смех.

* * *

Глаза Зика светлее. Если у Эрена это насыщенная густая зелень, то у старшего брата цвет больше напоминает хвою. Редкая, но красивая помесь голубого и зеленого, перемешанная в идеальных пропорциях. Сам Зик, кажется, перемешан в идеальных пропорциях: золотые волосы, благородные черты лица, спокойная и уверенная манера выражаться. Эрвин чувствует с ним странную связь. Ривай же — наоборот — кривится и едва удерживается от того, чтобы не сплюнуть на пол. — Отец никогда… Не думал о нас, — задумчиво примеряется Зик кием к шару, — У меня получилось вырваться на волю, но Эрен… Он ещё слишком молод, чтобы понять масштабы проблемы. В клубе не осталось ни одного посетителя. Помещение погружено в мягкий полумрак, в соседней комнате еле слышно играет джаз. Эрвину нравится клуб, но то, что Зик подливает своим клиентам в пойло, пробовать не стоит никому. Стекла очков поблескивают в неоновом свете ламп. Ривай почти сливается с темнотой. — Если найдете моего брата — сообщите, — говорит Зик и поднимает на Эрвина глаза. — Мне он нужен. Эрвин улыбается. Беретта всё ещё в кармане.

* * *

— Если хочешь, — говорит Эрвин, делая шаг назад. Коридор пуст, глаза Ривая лихорадочно поблескивают из-под опущенных ресниц. Он моргает несколько раз, прежде чем отпускает ворот светлого пальто Эрвина. Поворачивать назад ему некуда — позади теплая поверхность стены, поэтому Ривай делает шаг вперёд. — Если хочу, — повторяет он, облизывая губы. Его ладонь прижимается к затылку Эрвина и тащит вниз.

* * *

— Я хочу остаться, — говорит Эрен. — Забери своего попугая и съебывай отсюда, — говорит Ривай. — Не смей его так называть, — говорит Микаса. Эрвин молча отпивает из чашки.

* * *

День опять дождливый. Не настолько холодный, как был тогда, но достаточно неприятный для того, чтобы Эрвин заглянул в кафе. Фарлан подскакивает на месте, но улыбку не тянет. Прижимает правую руку к сердцу, очевидно, будучи уже осведомлённым о том, кто Эрвин такой. — Добро пожаловать. Эрвин вешает пальто на крючок и трясет головой. Мокрые капли заляпывают мягкий ковер на полу. Ривай ждёт его у столика в глубине кафе.

* * *

После дождя воздух пахнет озоном и хвоей. Они идут нога в ногу по узкой мощеной дороге, каблуки сапог Ривая выбивают резкий, почти военный ритм. Эрвин вдыхает атмосферу этого дня полной грудью. Кутается в пальто — осенний холод уже начинает забираться ему за шиворот, держит руки в карманах. Ривай — темное пятно даже среди хвои. Черная кожаная куртка, в голенище сапога — нож. В пальцах — небольшой букетик белых камелий, перевязанный алой лентой. Эрвин удерживает себя от улыбки, когда Ривай ещё глубже зарывается носом в шарф. Совершенно точно ему не принадлежащий, светлый кашемировый шарф. Эрвин абсолютно уверен в том, что под шарфом у Ривая покраснели скулы и нос. А если приподнять волосы на виске, то можно будет увидеть и алеющее от холода ухо. У Эрвина открыта шея. Но он в последний раз болел, когда ему было пять, а потому волноваться не о чем. Дорожка выводит их на небольшое городское кладбище. Аккуратные мраморные надгробия, светлые и темные, высятся над мокрой землёй. Эрвин давно не был на таком кладбище. Единственный человек, которого ему пришлось хоронить, — его отец — был настолько изуродован, что пришлось прибегнуть к кремации. Эрвин не собирается сейчас об этом вспоминать. Эрвин дышит дождливой осенью и выдыхает спокойствие. Они проходят в самую отдаленную часть кладбища. Здесь огороженные территории выглядят более покинутыми и неухоженными. Ривай быстрым шагом направляется к единственному надгробию, которое содержится в надлежащем состоянии. «Изабель» Ни даты рождения, ни даты смерти, ни фотографии. Безликие аккуратные буквы, белый мрамор и стоящая на земле рядом бутылка коньяка. Леви кладет цветы рядом и на несколько секунд прижимается лбом к холодному камню. Эрвин не подходит ближе. Прикрывает на секунду глаза, воскрешая в памяти изображение похороненной здесь девушки. Похожие на жидкий огонь волосы, искристая улыбка. Эрвин знает, что ее было за что любить. Эрвин понимает, каково это — терять члена семьи. Ривай переходит на французский. Шепчет что-то невнятно и нежно, перекатывает слова на языке и пальцами касается вырезанных на камне букв. Почти благоговейно. Эрвин понятия не имел, что Ривай говорит по-французски. Между собой они общаются на немецком, при других используют итальянский или английский. Голос Ривая похож на прощальную колыбельную. Эрвин готов поверить в бога, если это будет означать, что Риваю никогда не придется петь эту колыбельную на его собственной могиле.

* * *

Эрвину снится осень пятилетней давности. В луже отражается лицо Нанабы — синие глаза и скорбная складка у рта. Она выглядит изнеможденной, худощавая фигура покачивается на ветру, а к ее ногам опускаются алые листья клёна. Все вокруг полыхает, только небо — безоблачное, невыносимо голубое. Почти как в детстве, когда они с отцом запускали на осеннем ветру воздушных змеев. Из рации на бедре раздается тихое шипение. Эрвин пытается разобрать в помехах человеческую речь, но не может. В ушах стоит плотный металлический гул. Нанаба переводит на него взгляд. — Собираетесь уходить из полиции? Эрвин пытается вспомнить, что ответил ей тогда. Думает о своей несостоявшейся карьере учителя, о чернильных пятнах на пальцах и ацтеках, о том, как забавно было бы отвечать на каждый нелепый вопрос учеников и диктовать домашнее задание. Полицейская фуражка даже во сне сжимает ему череп и давит на виски. Удостоверение в кармане брюк прожигает кожу. Эрвин считает патроны в служебном оружии и не может понять, когда столь праведное дело начало ему казаться настолько бессмысленным. Нанаба усмехается. — Я так и знала. Видела твоё заявление у Ника на столе. Голос Нанабы становится ниже, тонкие черты её измученного лица плывут у него перед глазами, превращаются в мужские — веселые морщинки и желтоватые от курева зубы. Эрвин напоминает себе, что это всего лишь сон — череда спутанных в алый клубок воспоминаний. Лишенная всякой логики последовательность. Ник кидает в лужу его подписанное заявление об отставке и смотрит на небо. Эрвин же следит за размокающей бумагой — чернила смазываются, по гладкой поверхности во все стороны от листа идут ровные круги. — Из тебя всегда был херовый полицейский, — шепчет Ник. Эрвин согласен. Слишком много законов, бесполезные ограничения. Эрвину нравятся светлые цвета в одежде, но это вовсе не означает, что он не готов пятнать руки кровью. Он готов. Даже слишком. Рация снова шипит. Ник щерится на солнце. Эрвин думает, что сделает с ним после того, как сменит полицейскую фуражку на более неприглядную сторону правосудия.

* * *

Когда Эрвин появляется в полицейском участке, Ник смотрит очередную передачу про гнездование чаек. Его стол завален бумагами, коробками из-под пиццы и пончиков. Темно-синяя полицейская форма белеет звёздами крошек и сахарной пудры. Заслышав шаги Эрвина, Ник не поднимает глаз. Только приветственно вскидывает руку и откидывается на спинку неудобного стула, выражая готовность слушать. Эрвин оглядывает тесное помещение. Эрвин считает, что полиция в этом городе никогда не сможет выполнять свою работу так, как стоило бы. Ривай прислоняется спиной к двери и руки на груди складывает недовольным жестом. Эрвин понимает его нежелание здесь появляться, но поддерживать хотя бы видимость готовности идти на контакт необходимо. — Забери Нанабу, — говорит Эрвин, укладывая на стол бумагу с адресом. — Если она продолжит в том же духе, я не смогу держать ее в безопасности. — Она хочет возмездия, — говорит Ник. — В кого бы ты не превратился, Эрвин, но есть ещё люди, верящие в справедливость. — Она не доберется до дилеров, пока я в них нуждаюсь, — обрубает Эрвин. — В другой раз… — В другой раз ты найдёшь педофила, насиловавшего собственного сына и скажешь мне, что он поможет тебе сделать этот город лучше. Эрвин слышит, как движется позади него Ривай. Едва заметный наклон вперёд, недостаточный для того, чтобы вызвать в Нике настороженность, но достаточный, чтобы метнуть ему в плечо что-нибудь неприятное. Чисто для профилактики. — За последние восемь лет я сделал больше, чем вся полиция, — говорит Эрвин. — Можешь сделать лучше — вперёд. Но Нанабу я вытаскивать больше не собираюсь. И никто из моей семьи ей потакать не станет. Эрвин чувствует, что Ривай остаётся на месте. Странное ощущение связи, словно каждая мышца Ривая находит отклик в его собственной нервной системе, отдается у него в пальцах. Словно паук в центре шелковых нитей, ориентирующийся на подрагивание опутанной жертвы. Эрвин не уверен, кто он в этой аналогии. Эрвин не уверен, что Ривай не чувствует того же самого.

* * *

Дым от тонкой, потрепанной сигареты вьется в воздухе серой изморозью. Эрвин наблюдает за налитым в преддверии грозы небом и держит руки в карманах. Ривай щелкает зажигалкой снова и снова. Машинально крутит в пальцах ее металлический корпус, выпускает ввысь полупрозрачные кольца едкого дыма. Погода ветреная. Эрвин видит вдалеке полоску молнии и начинает считать. Раз. Два. Три. Гром разрывает небо, но Ривай даже не вздрагивает. Щурится только в серый, исчерченный тучами горизонт и снова прикладывает фильтр к губам. Эрвин не курит. Эрвин не выносит запах дыма, и Ривай это знает. Такая погода почему-то раздражает его. Заставляет нервничать, будит что-то такое, что при солнечных деньках Эрвин не способен разглядеть. — Ненавижу грозы, — произносит Ривай хрипловатым от курева шёпотом. — Моя мать в такие дни брала выходной. Эрвин помнит о роде деятельности Кушель Аккерман. Помнит лицо Ривая, когда он с застарелым разочарованием перечислял эпизоды, составляющие его детство. Безэмоционально, словно не способный соотнести себя с тем несчастным, покинутым собственной матерью ребенком из прошлого. Эрвин не в силах ему помочь. Это бремя — то, с чем они все в той или иной степени сталкивались. Тяжесть, которую могла бы снять лишь Кушель, будь она ещё жива. Серые глаза Ривая, словно отражая цвет неба, приобретают стальной, холодный оттенок. Сигарета — единственный источник света на крыше. Тусклый, тлеющий огонек становится чуть ярче, когда дует ветер. Ривай вздрагивает, его взгляд возвращается к горизонту и тучам. Молчание повисает над крышей. Эрвину не хотелось бы прерывать ощущение стеклянной, доверчивой тишины, но ветер стихает. На нос Эрвину падает первая дождевая капля. — Пойдем, — бросает он Риваю, и сам идёт в сторону лестницы, внутрь здания. Ривай отрывается от перил, следует за Эрвином угрюмой тенью, не дальше, чем три метра позади. Эрвин слышит его гулкие шаги у себя за спиной. Коридор этажа погружен в кромешную тьму. Капли начинают барабанить по крыше. Эрвин останавливается, дойдя до конца лестницы. Оборачивается на тихий шелест ткани. Ривай стягивает с себя пальто и стелит его на ступеньку под собой. С еле слышным вздохом опускается вниз. Эрвин не может разглядеть его лица при таком освещении. Эрвин знает, что Ривай закрыл глаза. Через несколько секунд раздается щелчок, и бледные губы Ривая освещает огонек зажигалки. Ещё одна сигарета, пришедшая на смену той, которую он, наверное, выкинул на крыше, пахнет по-другому. Эрвин вдыхает запах карамельного дыма, делает шаг обратно — наверх по лестнице. Туда, где на узкой ступеньке сидит Ривай. Эрвину хочется снять с него ботинки и согреть в ладонях узкие ступни. Эрвину хочется провести пальцами по тонкой коже внутренней части бедер и прижаться губами к хрупким косточкам лодыжек. В открытом дверном проёме, ведущим на крышу, мелькает молния. Силуэт Ривая резко обретает очертания — темное пятно в ореоле белоснежного сияния — и так же резко погружается обратно во тьму. Эрвин успевает выхватить взглядом чужие глаза. Ривай смотрит на него, и этого достаточно. Эрвин чувствует, словно обрёл нового Бога, когда опускается на колени, а Ривай, словно прочитав его мысли, скидывает с ног тяжёлые ботинки.

* * *

Лицо Ханджи выныривает из окружающего его мрака. Парящая в воздухе голова, лишённая каких-либо отличительных черт. Он знает, что эта голова принадлежит его consigliere, но ни очков, ни встрепанных прядей разобрать почему-то не получается. Голова что-то обеспокоенно ему говорит, и правую руку раздирает огненными клещами. Эрвин не привык кричать от боли. Обычно он стискивает зубы и ждёт, пока все пройдет само, но сейчас — определенно не тот случай. Не получается выдавить из себя даже жалкий скулеж — во рту мешается что-то плотное и пахнущее лесом. Он старательно расслабляет челюсть и лишь спустя некоторое время может снова дышать. Лицо заливают слезы — естественная реакция организма на невыносимое жжение в области плеча. Эрвин не плакал с девяти лет. Эрвин не видел, чтобы плакала Ханджи, но у этой парящей в воздухе головы почему-то мокрое лицо. Голова Ханджи исчезает из виду, но он знает, что она всё ещё здесь. Летает туда-сюда, завывая и давясь рыданиями. Эрвин погружается в пустоту.

* * *

Потолок белый и чистый. Он сонно моргает, стараясь сосредоточить взгляд на небольшой люстре, и морщится от подкатившей к горлу боли. Тело, беспомощное и измотанное, отказывается реагировать. Эрвин пробует потянуться, но не может сдвинуться даже на миллиметр. Не получается даже согнуть мизинец правой руки. Откуда-то сбоку доносится шорох. Эрвин с трудом перемещает взгляд в этом направлении и наталкивается на встрепанные темные волосы. Ривай опускается на колени у кровати и деловито проводит ладонью у него перед лицом. — Моргни, если видишь меня. Эрвин моргает. Кажется (бог знает как) у него получается передать вопросительную интонацию. Ривай, по-крайней мере понимает. — Ты ещё слаб. Молчи, не двигайся и жди меня тут. Эрвин хочет поинтересоваться, как по мнению Ривая, он мог бы ослушаться любого из этих приказов. При мысли сползти с кровати на пол, Эрвина начинает мутить. Хлопает дверь. Ривай вылетает из комнаты с такой скоростью, словно за ним гонится стая взбешенных собак. Эрвин ещё раз пробует двинуться. Каждая клеточка его тела онемела, дёрнуть щекой получается только с третьей попытки, а во рту начинает ощущаться кислый привкус. Слева от кровати к его руке протянут тонкий проводок капельницы. «Больница», — решает Эрвин, когда Ханджи распахивает дверь с ноги. Она, как и Ривай, выглядит потрепанно. Под глазами залегли глубокие тени, волосы всколочены. Стоит их взглядам встретиться, ее лицо искажается в странной смеси радости и горечи. — Ты очнулся, — шепчет она, подходя ближе. — Как себя чувствуешь? — В… — его голос скрипит несмазанными петлями. — В норме. Ривай издает странный, клокочущий звук. Что-то среднее между смешком и стоном. Он выглядит истощенным — Эрвин едва может удержаться от разглядывания сжатых в тонкую полоску губ. — Хорошо, — говорит Ханджи. Она выглядит так, словно вот-вот заплачет. — Это… хорошо.

* * *

Ривай говорит, что Эрен, как и его семья «тупых попугайчиков», которым он «поотрывает хвосты» пропали в неизвестном направлении. Микаса сводит тонкие темные брови. Ее нервозность выражается не столько в языке жестов, сколько в общей темной атмосфере, царящей в воздухе. Если бы она могла влиять на погоду, за окном стучал бы град. Эрвин морщится, приводя себя в вертикальное положение. Передвигаться всё ещё тяжело, Ривай скашивает на него глаза, но молчит. Не двигает и мускулом, чтобы помочь Эрвину, ибо понимает, что такое жалкое состояние и без помощи со стороны является для него тяжёлым ударом. Эрвин всё ещё чувствует пальцы правой руки. Странное состояние — ощущать то, чего не существует. Его комната в больнице представляет собой небольшое, но чистое и светлое помещение. На тумбочке у кровати нет ни цветов, ни фруктов — только небольшая стопка документов на подпись. Кривую подпись подрагивающей левой руки. Эрвин учится, но на это требуется время. Много времени, на самом деле, но такой роскошью он никогда не располагал. — Это нужно прекратить, — говорит Микаса. Ее тонкое, ещё не полностью лишившиеся детской округлости лицо искажает гримаса злобы. — Прямо сейчас. — Завали хлебало, — отзывается Ривай, не отводя от Эрвина тяжёлого взгляда. — Без тебя и твоего ара этих ебучих проблем бы не возникло. — Возникло бы, — обрывает Эрвин, принимая сидячее положение. — Гриша и Зик не из тех, кто стал бы сидеть на месте. Ривай кривится, выражая, как он относится ко всему этому семейству. Микаса церемонно склоняется перед Эрвином в поклоне и закрывает за собой дверь. — Я в порядке, — в который раз за последние четыре недели повторяет Эрвин. — Заметно. Голос Ривая сух, как пустыня в разгар дня. Эрвин будет скучать по ощущению кожи Ривая на кончиках пальцев. То самое ощущение, которое будет преследовать его во снах ещё не один месяц. Едва заметная шероховатость, пахнущие дымом и светом видения. Ривай будет здесь, чтобы разбудить его, но Эрвин хотел бы спать чуть подольше. Чтобы беспомощность не текла по венам. — Хватит думать, — говорит Ривай, склоняясь к его лицу. Эрвин не думает. Эрвин мерно покачивается на борту хрупкого, уносящего его за горизонт парусника.

* * *

Небо постепенно окрашивается в багровый, когда солнце поднимается над горизонтом. Он наблюдает из этим из окна своей спальни. Панорамное, во всю стену стекло ослепительно вспыхивает, когда на него падает первый луч. Мягкий ворс ковра щекочет ступни, Эрвин делает шаг вперёд, почти вплотную прижимаясь к гладкой прозрачной поверхности. Город внизу пока не выказывает никаких признаков пробуждения, что неудивительно для утра субботы. Белые шапки покрывают крыши соседних домов. Везде, включая и эту комнату, царит хрупкое спокойствие. Из глубины комнаты доносится едва различимый шорох. Эрвин оборачивается на звук. Ривай смотрит на него в ответ мутными ото сна глазами, но в следующую же секунду взгляд проясняется. Остатки сна соскальзывают с него, как туманная дымка, в теле появляется привычная Эрвину напряжённость. Из-под одеяла выглядывает только его голова, всколоченные волосы торчат во все стороны. Ривай не спрашивает который час — и без этого легко определяет его по своим внутренним стрелкам. Щурится только на солнечный свет и выпутывается из теплого кокона подушек и простыней. У Эрвина болезненно ноет в груди. — Таблетку? — спрашивает Ривай. — Нет, все в порядке, — Эрвин отворачивается от окна и делает несколько шагов по направлению к кровати. Ривай перекатывается, позволяя ему лечь рядом. Одеялом делится. Расправляет тяжёлые складки, накидывает его на Эрвина, позволяя переплестись ногами. Сразу становится теплее, и Эрвин едва удерживается от тихого вздоха. Серые глаза внимательно изучают его лицо. — В следующий раз хуй тебе, а не с ледяными ногами под одеяло лезть, — говорит Ривай. Эрвин просовывает руку под его горячий бок, не обращая внимания на тихое недовольное сопение. Пальцы приятно покалывает от ощущения чужого веса. Ривай было дёргается в сторону, но после секундных размышлений передумывает и придвигается ближе. Прикрывает глаза, устраиваясь поудобнее, и притворяется спящим. Эрвин чувствует в его дыхании спокойствие. Эрвин чувствует себя живым.