Sunrise in yer eyes

Сакуса Киёми не утренний человек. Но если так подумать, то он и не ночной человек. От десяти вечера и до восьми утра следующего дня он, по сути, является ходячим кошмаром — осязаемым грозовым облаком, готовым взорваться молнией на любого человека, в любой момент, по любой причине или вовсе без неё. Но Мия Атсуму не боится его, или, по крайней мере, никогда в жизни не признает этого. Но ему и не нужно; он знает правду. Он знает, что когда Киёми ложится в кровать и закрывает глаза, его колючесть исчезает без следа. Он знает это, потому что он единственный человек, который может это увидеть, здесь, в спальне Киёми, поздно ночью. А если точнее, рано утром. Но что такое раннее утро, если не продолжение ночи? Это одно и то же, на самом деле. Если поймать Атсуму в два часа дня, он будет больше похож на Киёми, который лежит, запутавшись в одеяле, лицом в луже собственной слюни. — Оми-Оми, — нараспев протянул Атсуму, стоя над Киёми, — ты так отвратительно спишь. Он ткнул палец в мягкую щёку Киёми. Тот пробормотал что-то похожее на «отъебись», но Атсуму не уверен. Видимо, придётся выяснить. — Что-что? — Он встал на край кровати и начал прыгать, пока вся кровать не затряслась. Киёми испустил тяжёлый вдох, переходящий в рычание, и натянул одеяло на голову. Атсуму схватил одеяло. — Ты не спрячешься от меня. И началась игра в перетягивание каната, только вместо каната — одеяло. — Я знал, что ты не спишь! — прокричал Атсуму, наваливаясь всем своим весом. — Вставай. Киёми потянул сильнее. — Не хочу. — Да ладно тебе, это будет весело, — Атсуму резко потянул одеяло, заставляя Киёми подняться. Открыв тяжёлые глаза и выпятив нижнюю губу, Киёми напомнил Атсуму тех самых очаровательных сердитых котов. Атсуму борется с желанием погладить Киёми по голове и вместо этого светит злорадной ухмылкой: — Я победил. Даже в полусонном состоянии Киёми не сдаётся. В его глазах вспыхнула искра, и он резко отпустил одеяло, отправляя Атсуму на пол со всей силы своего веса. — Ау! — Атсуму приподнялся на локтях. — Ты жулик. Киёми перегнулся через край кровати, чтобы посмотреть на него и произнести свое фирменное «хех» с сонной ухмылкой на лице. — Я тебе отомщу за это, — Атсуму занёс ногу для пинка. Плохой выбор. Киёми поймал ногу в воздухе и крепко обнял её, как будто это его личный плюшевый мишка, прижав ступню в тапочке к щеке, он закрыл глаза с довольным «хмпф». — Пусти, ты, гремлин, — Атсуму безрезультатно потряс ногой. Время для плана Б. — Лучше проснись, Оми-Оми, — он подвигал ногой, сжимая щёку Киёми, — если ты не хочешь, чтобы моя спортивная нога оказалась у тебя во рту. — А? — глаза Киёми резко открылись, и он отпустил ногу, будто она заражена. — Гадость. — Он потёр щеку рукой. — И обязательно тебе было– — Не-а, — Атсуму подтянул к себе ноги и сел. — Рад видеть, что ты наконец проснулся, спящая красавица. Ещё чуть-чуть, и я бы поцеловал тебя, как в сказке. Он бы это сделал. С радостью. Киёми сморщил нос и потёр глаза, к сожалению, не тронутый предложением. — Который час? — спросил он хриплым голосом. — Четыре, — Атсуму развязал войну одним словом. — Утра?! — крик Киёми ударил, как молния. — Что с тобой не так? — Я– — Верни мне мои ключи, — Киёми посмотрел на него, метая молнии взглядом. — Тебе явно нельзя было их доверять. — Ну да, ну да, — Атсуму скрестил руки на груди. — Ну вставай, у нас большие планы на этот день. — Я не хочу участвовать в этом. — Киёми лёг обратно, со слышимым хлопком. — Ты правда не хочешь онигири, которые я купил? Видимо придётся самому съесть те, что с начинкой из умэбоши. Киёми поднял голову и устало посмотрел на Атсуму. — Почему ты не можешь пойти встречать рассвет сам? — он вздохнул. — Потому что одному скучно, — проныл Атсуму. — Да ты просто боишься темноты, — Киёми отмахнулся. — Большой ребенок. — Нет, — возразил Атсуму. — Да. Ну и что, что он немного боится? Ему надо пройти немалое расстояние через лес, полный звуков, которые заставляют его подпрыгивать, и теней от деревьев, которые выглядят, как тощие руки, тянущиеся, чтобы схватить его за лодыжки. Любой был бы осторожен, боится он темноты или нет. — Если я признаю это, ты пойдёшь? — он попытался снова, надеясь, что это не прозвучало так же отчаянно, как он себя чувствует. Киёми драматично вздохнул. — Ты можешь поспать в машине, пока мы едем. Я знаю, что тебе нравятся обогреватели сидений, — уговаривает Атсуму. — Ты можешь даже взять свой плед, — он борется с искушением назвать Киёми «большим ребёнком». — Ох, заткнись. — Киёми встал с кровати. — Я уже иду. Но это не значит, что он закончил свою истерику. Атсуму, сидя на полу, наблюдает, как Киёми сердито раздевается по дороге в гардеробную. Футболка полетела на прикроватную тумбочку, штаны закинуты под стол, и, когда он захлопнул дверь за собой, он уже наполовину стянул нижнее белье одним резким раздраженным движением. Атсуму подтянулся за край кровати, глаза все ещё прикованны к двери, как будто он может видеть сквозь твердое дерево. Он не может оторваться. Как будто Атсуму не видит Киёми в нижнем белье почти каждый день. И это не должно быть по-другому здесь, в тёмной спальне посреди ночи. За исключением того, что это так. Всё из-за инцидента — того, о котором они оба должны забыть. И Киёми не облегчает задачу своим небольшим стриптизом. Часть Атсуму задаётся вопросом, не делает ли он это специально, не пытается ли он заставить Атсуму последовать за ним в гардеробную, чтобы выпустить их накопившееся напряжение в тесном пространстве, сбивая вешалки на пол, пока их жаждущие руки находят друг друга и– Нет. Атсуму потряс головой. Именно Киёми хотел забыть об этом. В этот момент, Киёми вышел из гардеробной, одетый в свитшот темно-зелёного цвета с растянутой горловиной, которая обнажает кожу от ключицы до плеча. Ещё лучше — или хуже — он в джинсах. В джинсах, которые сидят так чертовски идеально, обрамляя каждый изгиб его мускулистых ног, и, когда Киёми наклонился, чтобы собрать свою разбросанную одежду с пола, Атсуму почти потерял сознание. Незаконно. Абсолютно незаконно. — Атсу? — А? — Атсуму пришел в себя. — Ты– — Ты только что назвал меня «Атсу»? — Атсуму может поклясться, что услышал это. Киёми замер. — Нет. Я сказал «Атсуму». Атсуму прищурился. — Ладненько, Оми. Киёми тоже прищурился, оба изо всех сил стараясь увидеть через растущее в комнате напряжение. Как только Киёми снова открыл рот, Атсуму побежал. Буквально побежал. — Кто быстрее добежит до машины, — прокричал он через плечо. — Тебе что, двенадцать? — Киёми прокричал ему вслед, но это не помогло. Атсуму предпочёл бы стать снова двенадцатилетним, снова гордым, чёрствым и лишенным друзей. Что угодно было бы лучше, чем проводить ещё хоть одну секунду в той комнате, с той кроватью и с тем Киёми — с тем Киёми, которого он должен забыть. С тем Киёми, которого он боится. Атсуму позволяет себе вспоминать только когда Киёми не смотрит, как будто иначе тот узнает, как будто иначе он услышит его мысли. Часто кажется, что так и есть. Киёми читает Атсуму, как открытую книгу, с одного взгляда понимая, когда тот напряжен или раздражен, или планирует что-то сделать. Серьёзно, он ведь просто обращает внимание. Это одна из его черт, которые нравятся Атсуму — то, что он постоянно анализирует всё и всех вокруг. Что Атсуму может сказать? Ему всегда нравилось, когда за ним наблюдают. Прямо сейчас Киёми не смотрит. Он спит, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье в машине Атсуму и натянув рукава толстовки на кулаки. Атсуму приходится постоянно напоминать себе держать глаза на дороге. Он постучал пальчами по рулю, когда полосы на дороге слились в одну. Так же, как линии его жизни. Было бы проще, если бы эти линии оставались твёрдо на своём месте, отделяя его от Киёми так, чтобы он не мог их преодолеть. Вот только, если честно, он этого тоже не хочет. Если бы он вернулся в ту ночь, он даже не знает, как бы поступил. Держал ли бы он свои руки подальше от волос Киёми? Ни за что; его волосы — это чистый шёлк на ощупь, кудри идеально обвиваются вокруг каждого его пальца. Держал ли бы он свой рот подальше от шеи Киёми? Атсуму взглянул на неё, обнаженную расстянутой толстовкой. Нет, совершенно точно нет. Даже сейчас, его первым порывом было наклониться и вонзить свои зубы, чтобы почувствовать этот сладкий– Нет. Атсуму выпрямился и потряс головой. Дорога. Глаза на дороге. Его непослушные мысли снова начали блуждать сами по себе. Удержал ли бы он все эти звуки при себе? Его шумный вздох, когда руки Киёми поскользнули под его рубашку? Его всхлип, когда Киёми прикусил его ухо? Его буквальный стон, когда Киёми лизнул его нижнюю губу, медленно и долго? Атсуму поджал губы. Возможно последнее и сдержал бы — немного стыдно вспоминать теперь об этом. Но даже так, Атсуму хочет этого снова; он хочет этого больше, чем чего-либо. Когда это произошло, когда они оба сломались под натиском этого напряжения между ними и сорвались, он испугался. И как бы он ни не хотел этого признавать, он до сих пор напуган. Любой был бы осторожен с кем-то, как Киёми: с кем-то настолько неудержимым, с кем-то достаточно заряженным энергией, чтобы зажечь весь мир одним ударом. Но всё это не меняет того факта, что Атсуму хочет, чтобы Киёми касался его. Киёми же, наоборот хочет изменить всё. Киёми хочет, чтобы они оба забыли. И Атсуму оказался достаточно трусливым, чтобы безоговорочно согласиться. Именно это. Именно это он бы изменил, если бы мог. Жаль, что уже поздно. Костяшки пальцев Атсуму побелели на руле. Уже поздно для многого, но одновременно и слишком рано — одно и то же, на самом деле. Восход всё ближе, а вместе с ним и новый старт, шанс для Атсуму стать другим человеком. Кем он станет сегодня? В какую сторону он изменится? Всё, что ему надо сделать — это оставить воспоминания о вчерашнем дне и двигаться дальше. Легче сказать, чем сделать. Киёми всхарпнул, возвращая Атсуму в реальность. Затем ещё раз. И ещё раз. Атсуму фыркнул: — Ты храпишь, Оми-кун. Киёми не пошевелился, погруженный в глубокий сон. Свернувшись вот так, мягкий и милый, он, наверное, в шаге от того, чтобы начать отвратительно пускать слюни на сиденье. — Мне жаль всех, кому приходится спать с тобой, — Атсуму соврал себе с улыбкой. Киёми продолжил храпеть всю дорогу до их места назначения, и, несмотря на то, сколько раз и как Атсуму звал его по имени, он отказывался просыпаться. Ткнув пальцем в щёку, он добился только того, что Киёми повернулся на другую сторону и прижался к двери, чтобы продолжить спать. Даже хлопок двери, когда Атсуму вышел из машины, не возымел эффекта. Время для плана Б. Атсуму неторопливо подошёл к другой стороне и с удовольствием распахнул дверь со стороны Киёми. Его неподвижное тело начало падать следом за дверью и Атсуму едва поймал его, прежде чем тот свалился на землю. — Эй, — Киёми как всегда чуть не выскальзывает из его рук. — Оми-кун, проснись! Рука Киёми поднялась, и, схватив его за рубашку, рывком потянула его вниз, сталкивая лоб Атсуму с машиной. — Ау! — сильного толчка достаточно, чтобы отбросить Киёми обратно в машину. Атсуму выпрямился, держась за ушиб. — Какого... — наконец проснулся, потирая руку в том месте, где она столкнулась с центральной консолью. — За что? — Это твоя вина! — Атсуму показал на него свободной рукой. — Чёрт, чуть не разбил мне голову. Киёми выглянул из машины, чтобы посмотреть на Атсуму, сонно моргая. — Показывать пальцем на людей неприлично. — Неприлично — это дёргать людей так, что они почти разбивают головы. — Иди ко мне, — Киёми подозвал его поближе, забыв о своём ушибе. — Дай мне посмотреть. Опасаясь дверного косяка, Атсуму осторожно пригнулся к Киёми. Его рука опустилась со лба, чтобы придержаться за сиденье, прижимаясь запястьем к ноге Киёми. — Я умираю? Киёми отодвинул чёлку назад, подушечкой большого пальца медленно поглаживая края ушиба. — Нет. Его прикосновение балансирует на грани боли, но Атсуму не может удержаться и льнёт к его руке, прося большего. Его рука на сиденье сжимается, костяшки пальцев снова побелели. — Только синяк, — Киёми осторожно провёл по ране, и у Атсуму перехватило дыхание. — Прости. В темноте ночи, индикаторы света на открытой двери отражаются в черных глазах Киёми с волшебным блеском. Прохладный воздух, такой яркий и свежий мгновение назад, обнажил свои зубы, и Атсуму задрожал. Они близко. Слишком близко, и, когда Киёми снова открыл рот, Атсуму резко выпрямился, едва не ударившись снова. — Нам надо идти, иначе не успеем, — сказал он, осторожно ощупывая рану, не желая её отпускать и не в силах её забыть. — Хорошо. — Киёми вышел из машины и вытянул руки, потягиваясь, и драматичный зевок сорвался с его губ вместо обычной жалобы. Приятный сюрприз, правда. — Давай покончим с этим, — добавил Киёми, надевая куртку. А, показалось. — Ты так говоришь, будто я тебя пытаю, — посетовал Атсуму, вытаскивая фонарик из кармана. Он включил и бросил его Киёми, который поймал его не глядя. — Я бы назвал пыткой то, что меня так бесцеремонно разбудили в четыре утра. А ты не назвал бы? — Киёми держит фонарик под подбородком, направив свет вверх и создавая жуткие тени на своем лице. — Прекрати, — Атсуму засмеялся и достал второй фонарик из другого кармана. — Ты такой гремлин. — Он попробовал включить фонарик, и ничего не произошло. Он попробовал снова. И снова. — Я, может, и гремлин, а ты большой... — Киёми замолчал. — Что не так? — Не работает, — Атсуму вдохнул медленно, успокаивая себя. — Я проверил их сегодня перед выходом. — Он проверил их три раза, если точнее. Снова и снова. — Ты можешь взять мой, если хочешь, — Киёми протянул фонарик. — Я могу использовать свой телефон или что-нибудь ещё. — Нет, — Атсуму слишком быстро оттолкнул его руку. — Ты просто будешь идти впереди и вести меня, — он попытался сказать это беззаботно, но не вышло. Киёми посмотрел на него взглядом, который видит насквозь, но не озвучил мысли, которые крутятся у них обоих в голове; и не закончил оскорбление, которое он ранее начал. — Тогда держись поближе, - предложил он вместо этого. Глупое сердце Атсуму подпрыгнуло и он хлопнул себя по груди. Потом он хлопнул ещё раз. И ещё раз. — Что ты делаешь? — Ничего, — на этот раз темнота спасла его, скрывая его покрасневшие щеки. — Там был жук. — Жук, — повторил невозмутимо Киёми. — И ты называешь меня гремлином. Атсуму не успел возразить. Киёми схватил его за руку и потянул за собой так быстро, что Атсуму едва успел приказать своим ногами двигаться. Честно говоря, сложно сосредоточиться на чём-то настолько незначительном, как ходьба, когда пальцы — пальцы Киёми — держат его, тёплые и сильные, через куртку, рубашку и кожу. Они защищают его от шорохов, которые становятся всё громче, и от теней, которые становятся всё больше, пока они идут по тропинке дальше и дальше в темноту леса. ------------ Всю дорогу Атсуму шёл как в тумане. Наполовину напуганный давящей темнотой и наполовину взволнованный рукой, держащей его так близко, он не понял, что они достигли вершины, пока не заметил огни огромного города. Они мерцают, усеяв землю, как звёзды, бледнеющие над ними. И на самом краю горизонта, над городом, начинают появляться первые признаки рассвета. Розовые и оранжевые облака в сияющем синем небе выглядывают поверх резких линий горного хребта, приветствуя их. — Мы успели вовремя, — сказал Киёми и потянул Атсуму к ограждению; внезапные порывы ветра, поднимающиеся из долины, развивали его кудри. Когда они дошли до ограждения, он отпустил руку Атсуму, и тот моментально начал скучать по этому прикосновению. Привлечённый им, он облокотился к ограждению, становясь к Киёми ближе, чем необходимо. Но они не достаточно близко, и Киёми отодвинулся совсем немного. Для Атсуму это расстояние, как трещина между литосферными плитами земли, пропасть между которыми с каждой секундой становится глубже и шире. Он навалился грудью к холодном металлу забора, пока ветер не заставил его отстраниться. Атсуму обнял себя, как он хотел бы, чтобы Киёми это сделал. — Тебе холодно? — спросил Киёми. Что он сделает, если Атсуму скажет «да»? Предложит ли Киёми свою куртку, положив её поверх его куртки, как вторую кожу? Нет, Киёми нужны карманы, чтобы держать свои руки в них, чтобы спрятать их от мира. Прижмётся ли он ближе, защищая его от ветра широкими плечами и сильными руками? Мало вероятно, учитывая, как он поступил ровно наоборот минуту назад. Толкнет ли его Киёми к перилам и согреет ли он его своими губами и языком в его– — Атсу? — А? — Атсуму пришёл в себя. — Я спросил не хол– — Ты только что назвал меня «Атсу»? — Он назвал. Он точно назвал. — Нет, — рявкнул Киёми. — Я сказал «Атсуму». Перестань летать в облаках. Атсуму сузил глаза: — Ладненько, Оми. — Не называй меня так, — Киёми повернулся к городу, раскинувшемуся перед ними, отказываясь признавать. — А раньше тебе нравилось, — пробормотал тихо Атсуму. — Что с тобой не так? — Киёми отошёл и засунул руки глубже в карманы. — А с тобой? — резко ответил Атсуму. — Ты продолжаешь называть меня Атсу, а потом врёшь, что не делал этого. Чёртов газлайтер. — Газлайтер? Серьёзно? Киёми на грани очередной вспышки гнева — Атсуму чувствует её приближение. От треска молнии в его бушующих глазах волосы на затылке Атсуму встали дыбом. — Да, — Атсуму сжал зубы и одним словом подстегнул его. — Это ты продолжаешь притворяться, - сказал Киёми. — Сначала ты смотришь на меня этим взглядом, а потом убегаешь каждый раз. — Я не убегаю. — Атсуму держится за перила из-за всех сил. — Я здесь. — Только сейчас, -- Киёми не закончил стрелять искрами своим резким языком. — Как только момент становится чуть напряженнее, и тебя нет — как будто ничего и не было! — Это ты хотел забыть обо всём! —прокричал Атсуму, волосы развевались по ветру. — Я только делаю так, как ты просил. Взгляд Киёми дрогнул. — Я думал, что этого хотел ты. Атсуму не сказал ни слова. — Это ты всё остановил, — глаза Киёми посмотрели на землю, и его плечи опустились. — Это тебе не понравилось. — А сейчас ты просто выдумываешь, — Атсуму поднял руки в воздух. — Конечно мне понравилось. Ты мне нравишься. Киёми нахмурился. — Я тебе нравлюсь? Атсуму хлопнул себя по лицу, поморщившись, когда задел ушиб на лбу, о котором он наконец начал забывать. — Ты сейчас серьёзно? — спросил он и себя, и Киёми. — Да. Ветер утих. Атсуму открыл глаза и увидел Киёми близко. Слишком близко. Почти так же близко, как в ту ночь. — Если я тебе нравлюсь, и тебе понравилось, — уголки его губ немного дернулись наверх, — это, тогда почему ты остановился? Почему ты отстранился? Атсуму посмотрел на эти губы, на губы, которые однажды были на его собственных, на губы, которые он хочет и которых он боится. — Я не знаю, — соврал он. — Тебе было страшно, не так ли? — Киёми раскрыл его, будто читая его мысли. — Нет. — Да. — Ладно, — Атсуму скрестил руки на груди, отделяя себя от Киёми, — да. — Чего? — Киёми надавил. -- Чего тут бояться? — Того, что это разрушит нашу дружбу, — Атсуму напрягся, сжимаясь ещё сильнее. — Того, что тебе не понравилось бы делать всё это со мной. — он перевёл взгляд на острую, как бритва, челюсть Киёми. — Или того, что если мы сделаем это, ты бы больше не захотел быть со мной. — Почему ты так подумал? — рука Киёми слегка приподняла голову Атсуму за подбородок, поднимая его взгляд на свои глаза. Атсуму пожал плечами настолько небрежно, насколько это возможно, когда Киёми касается его. — Случилось бы не в первый раз. Киёми посмотрел ему в глаза: — Никогда не случилось бы со мной. Атсуму взглянул в его глаза. В этой темноте, в этой бурной ночи он нашел неожиданное. Он нашел цвета, которых он не видел там раньше: розовый и оранжевый, которые становится с каждой секундой все ярче, ярче и ярче. Солнце восходит между ними. Кем они станут сегодня? В какую сторону они изменятся? Большой палец Киёми касается его подбородка, и через это легчайшее нажатие, мягчайшее движение Атсуму может почувствовать желание, почувствовать напряжение между ними и подавленную молнию глубоко в сердце Киёми, который не может дождаться, чтобы выпустить ее. От заката и до рассвета, бодрствующий Киёми — это ходячий кошмар, шторм, готовый затянуть Атсуму и потрясти его до глубины души. Киёми на рассвете такой же, но уже с мягкими чертами и яркими глазами. Красивый как никогда. Атсуму не осознавал, что он может держать его в своих руках и сердце, ничего не теряя и получая больше, вместе с ним становясь чем-то большим и лучшим. Атсуму не осознавал, что он может любить Киёми ещё сильнее. Он опустил руки, больше не скрещивая их, открываясь навстречу этой идее, подготавливаясь к этой возможности. Это единственное, что ему надо было сделать ради этого. Во вспышке освободившейся молнии, Атсуму находит губы Киёми там же, где он пытался забыть. Они крепко держатся друг за друга, пока грохот грома не утих. Они близко — ближе, чем они были той ночью, ближе чем когда-либо прежде. В лучах восходящего солнца, в свете наступающего дня они двигаются вместе, желающими руками и жаждущими языками, звуками из глубин их сердец, которые уносят порывы ветра. В этот день они переродились. В этот день они переродились освобождёнными от страха. И когда они отстраняются, яркие цвета рассвета продолжают отражаться в глазах Киёми, именно там, где они должны быть, именно там, где они останутся навсегда. Губы Киёми сжались в уголках: — Ты же не собираешься убегать? — Я не уйду никуда, Оми, — ответил Атсуму с улыбкой, затметмевающей воссходящее солнце. — Мне не страшно. Улыбка Киёми становится такой же. — Хорошо, Атсу.