Прощение

Неделя, как Олег выпустил его из того самого подвала. Всего неделя, которая длилась для Сережи бесконечно. Твёрдый матрас, холодные стены, маленькое окошко под потолком и непробиваемая бетонная дверь — все это никак не выходило из головы у Разумовского. Да, он был тепло одет, чтобы не замерзнуть, Олег об этом позаботился. Всегда была в достатке еда и вода. И всё же такая жизнь намного тяжелее, чем в любой из тюрем, в которых Разумовскому по «счастливой случайности» удалось побывать. Когда Волков вывел его из камеры, Сергей с трудом передвигался. Он не мог даже смотреть в сторону Олега, не ощутив болезненного укола в сердце и не вспомнив то, что он сделал с ним. Разумовский практически не питался, из-за чего сил на самое простое и привычное действие, как подняться по лестнице, у него не имелось. Не было и вообще желания что-либо делать. Он не помнил, как оказался в просторной комнате с довольно большими панорамным окнами. Да ему и не было дела до этого. Все, о чем он думал, это секунды, когда перед ним открылась дверь и возник Олег. Как давно это было? Сколько длилось своего рода заключение? Он даже не пытался об этом спросить. Если надо, то просидел бы в той камере всю жизнь. Всё бы сделал, только бы Волков простил его. Но это было бы слишком хорошо для такого, как он. Скрип двери не заставил Разумовского повернуться и поздороваться с вошедшим. Он прекрасно знал, кто вошёл. И дело даже не в том, что от вида Олега у Сергея пропадал дар речи. От живого Волкова. Так было каждый раз, когда он приходил к нему. И каждый раз из Разумовского будто бы воздух из легких выбивали. Сережа перестал с ним разговаривать. Все его жалкие попытки поговорить с лучшим другом остались там, внизу, в холодной камере, где рыжеволосый мужчина до охрипшего голоса вымаливал прощение, стоя у закрытой двери на коленях. Сейчас это совершенно не имело смысла. Олег тихо прошёл к окнам и раскрыл шторы. Оказывается на улице уже был день. А может и вечер. Сергей не вёл счета времени. Он не замечал смены дня и ночи. Приходилось спать, когда организм уставал от изнеможения, вставать, когда в горле было так сухо, что дышать становилось больно. А все оставшееся время Разумовский просто сидел и смотрел в пустоту. Часами, днями… — Ты ничего не съел, — констатировал факт Волков, посмотрев на полную тарелку с какой-то едой. — Чего ты этим добиваешься? Разумовский лишь секунду смотрел в голубые глаза, прежде чем вернуться к своему привычном занятию. — Ты умереть хочешь? — в лоб поинтересовался Олег, нахмурившись. Он был все тем же. Серьезный взгляд, как прежде, когда Сергей забывал поесть, делая очередную важную работу. Сердитый тон, который напоминал о студенческих годах. Даже поза, которую Разумовский не раз воспроизводил у себя в памяти во сне. Все, за исключением маленьких деталей. Голос Олега охрип, словно горло все время что-то кололо, левое плечо слегка ниже правого, из-за чего поза становилась неестественной. И пять ран. Да, они были под одеждой, надёжно спрятаны от посторонних глаз, и Разумовский видел их всего раз, но эта картина никуда не пропадала уже несколько недель или сколько он там существовал. Да, именно существовал, ведь то, как он жил, сложно было назвать иначе. — Разумовский, — собственная фамилия хлестнула с такой силой, что рыжеволосый мужчина испуганно дернулся. Олег смотрел на него пустым взглядом, пока из из его горла не вырвался хриплый кашель. Сережа зажмурился, подавляя порыв упасть перед другом на колени и начать молить о смерти, дабы смерть лучше, чем продолжать заставлять смотреть за тем, во что он превратил самого родного человека. Свою единственную семью. — Я принесу тебе свежую еду, — восстановив дыхание и избавившись от кашля, произнес Олег, взяв тарелку. — Не надо, — собственный голос прозвучал  незнакомым. Господи, сколько страдания и мольбы он выражал. Разумовский из последних сил сжал ладонь в кулак, вгоняя ногти глубже в плоть и надеясь, что физическая боль хоть на какое-то время уймёт душевную. — Я не… не голоден. — Хватит вести себя как ребенок, — зло проговорил Олег, вцепившись в блюдо. — Ты ничего не ешь уже несколько дней! — Оставь меня, Олег, — попросил Сергей, сделав тяжелый вздох, словно каждое слово причиняло невыносимую боль. — Пожалуйста, оставь меня. — Да что с тобой?! Волков бросил тарелку на место, где она до этого стояла, и приблизился к сидящему на кровати мужчине. Лишь вблизи Олег заметил исхудавшее, нездоровое лицо, исказившееся от душевных терзаний. Сергей испуганно дернулся к изголовью, широко раскрыв глаза. Он ждал любого удара: пощечины, пинка. Что угодно, но не боль в глазах лучшего друга. Волков оперся на матрас прямо перед ним, пронзая взглядом. — Я вытащил тебя из тюрьмы. — сквозь зубы проговорил Олег, не отрывая взгляда от васильковых глаз. — Обеспечил безопасность. А ты намеренно убиваешь себя на моих глазах, Серый. Прекрати заставлять меня думать, что все старания, которые я приложил для твоего спасения, были зря! — Нужно было оставить меня в тюрьме, — выдавил Разумовский, закрыв глаза и тяжело сглотнув. — Ты зря потратил свое время. Он чувствовал, что Волков до сих пор смотрит на него. Блуждает взглядом по бледному лицу, ища правды. Знал, что Олег сейчас скорее всего разочарован и зол. Пусть будет так, чем бесконечная забота, которой он его окружил, несмотря на холод. Олег должен, нет, просто обязан понять, что после всего Сергей не достоин даже его взгляда. Лучше бы Волков его убил. Лучше бы убил… — А ты зря думаешь, что я бы тебя бросил, Серый. — после этих слов Разумовский почувствовала как на другом конце кровати вновь стало свободна, а уже через пару секунд закрылась дверь. В душе было пусто, но тем не менее по щеке скатилась слеза. Олег никогда не врет. По крайней мере не ему. Но все равно в словах Разумовский уловил нотку сомнения, отравляющую фразу.

***

Прошло, наверное, еще несколько дней. Сергей проснулся ночью от лунного света, который падал прямо на кровать. И зачем Олег вообще открыл шторы? Также чувствовалось, что в комнате стало более свежо и прохладно. Откинув рыжие пряди с лица, Разумовский сел на кровати. Было сложно погрузиться в привычный беспокойный сон, когда на тебя светит луна. Но и вставать ему не хотелось. Если говорить честно, он вообще редко вставал с кровати. Только если нужно пойти в туалет или выпить немного воды. Поэтому, когда ноги коснулись пола, а сам он встал, попытка дойти до окна чуть не оказалась провальной. В глазах потемнело, а колени непроизвольно задрожали. Мужчина чуть не упал, но вовремя схватился за край прикроватной тумбочки. Сил держаться на ногах практически не оставалось. — Может быть и стоило хоть немного поесть. — тихо произнес Разумовский, сделав глубокий вдох. Он не чувствовал голода. По крайней мере убеждал себя в этом. Хоть и слабость говорила об обратном, но он искренне надеялся, что самотерзания подобным образам помогут снять тяжелый груз с души. Какая глупость… Сергей попытался вновь дойти до окон, но как только его рука лишилась опоры, ноги подкосились и мужчина с силой ударился коленями о пол. В голове зазвенело с такой силой, что на какой-то момент Разумовский решил, что лишился слуха. Скрутившись от безысходности в комок, он даже не попытался подняться. Какой смысл, если уже заведомо известен результат попытки? Его силы окончательно иссякли, и оставалось уповать на то, что он потеряет сознание или вовсе умрет. Второй вариант был привлекательнее. Разумовский закрыл глаза, позволяя волосам упасть на лицо. Холодный ветер, что блуждал по полу, заставил кожу покрыться мелкими мурашками, от которых ему стало противно. Ему в целом было противно от себя. Наверное, он пролежал так несколько часов и действительно успел потерять сознание, ведь когда ему сново пришлось приоткрыть глаза, он встретился взглядом с напуганным до чертиков Олегом, который, видимо, прижимал его к себе. На самом деле, Сергей ничего не ощущал и не слышал. Он лишь видел, как Волков шевелит губами, не спуская с него взгляда. — Пр…прости… — выдавил Разумовский, чувствуя, что вновь проваливается во всепоглощающую тьму, в которой нашел успокоение. — Прости меня.

***

— Серый! Серый, смотри на меня! Олег тряс его за плечи, боясь упустить каждое мгновение. Момент, когда он увидел лежащего на полу, практически бездыханного Сережу, оборвал ему сердце. Разумовский был ледяным, хотя на улице температура около 25 градусов, а в комнате и то больше. Пульс едва ощущался, а дыхание и вовсе не различить. Волков, не раздумывая, упал рядом с ним на колени, обхватывая тело. Руки затряслись сильнее, чем в тот момент, когда Олег был на похоронах родителей. Тогда он потерял, как казалось, самое дорогое, что было в его жизни. Сейчас ситуация повторялась. Кроме Разумовского у него никого не было. Это единственный человек, ради которого он был готов жить или отдать собственную. — Очнись! Очнись, твою мать! Олег бил его по щекам, старался нащупать пульс. Молил о том, чтобы получить хоть какую-то реакцию на действия. Все что угодно. — Пожалуйста, пожалуйста, Серый! — тряся Разумовского за плечи, шептал он. — Не смей умирать. Не после того, как я остался жить ради тебя! И Боги словно его услышали. Медленное шевеление и веки рыжеволосого мужчины слегка приоткрылись. Мутный взгляд глаз васильково цвета нашли его, словно заглядывая в душу. Из горла Олега вырвался вздох облегчения. Он прижал тело друга к себе сильнее, не разрывая зрительного контакта. — Прости, прости, я должен был прийти проверить тебя перед сном, — коснувшись щеки Сергея, прошептал Волков. — Я должен был прийти к тебе раньше. Сергей разомкнул губы, видимо, собираясь что-то ответить, но у него не получилось. Он словно рыбка хватал ртом воздух, не в состоянии вымолвить ни слова. — Все хорошо. Все хорошо, я рядом. — заверял его Олег, гладя по спине в успокаивающем жесте. — Пр…прости… Прости меня. — наконец прошептал Разумовский, закрывая глаза.

***

Было чудом, что на следующее утро Разумовский пришел в себя. В голове мелькали моменты, которые, как ему казалось, были сном. Вот Олег сидит рядом с ним, прижимая крепко к своей груди, гладит по волосам, спине, лицу. Он шепчет, что остался с ним, и просит о том, чтобы и Сергей не покидал его. Все казалось таким настоящим. Разумовский бы хотел остаться в этом сне, обнять Олега крепко и сказать, что он никогда бы его не покинул. Но разве он мог такое обещать? Взгляд Сережи был мутным, как после долгой пьянки. Он хотел протереть глаза, но все силы будто бы покинули тело. Рука оказалась чем-то неподъемным. Мужчина чувствовал себя слабым и уязвимым, как никогда прежде. В душе было пусто и одиноко, из-за чего он испытывал презрение и отвращение к себе. Он облизнул пересохшие губы, напоминающие наждачку, и посмотрен по сторонам. Шею пронзила неприятная тупая боль, словно он спал на полу, а не в мягкой постели, из-за чего Разумовский болезненно сморщился. На периферии глаз, что-то дернулось, пугая его до чертиков. — Господи, ты очнулся! — хриплый, как после долгого сна, голос Олега, заставил Сережу покрыться мурашками. Он медленно повернул голову в его сторону, пытаясь сфокусировать взгляд. Сейчас Олег напоминал размытое черное пятно, как на картинках, что когда-то показывал Разумовскому Рубинштейн. — Как себя чувствуешь? — наклоняясь к нему чуть ближе, поинтересовался Волков, дотрагиваясь до лба. Рука, которую до этого хотел поднять Сергей, вдруг перестала быть неподъемной. Только сейчас до рыжеволосого мужчины дошло, что Олег держал его за руку вплоть до того, как он просунулся. От этого осознания презрение и ненависть к себе в разы усилилась, а неприятная пустота в душе стала наполняться желчью. — Ты хоть понимаешь, до какого изнеможения себя довел? — укоризненно продолжил Олег, удрученно качая головой. — Я с трудом нашел здесь врача, который согласился тайно осмотреть тебя ночью, да еще и держать язык за зубами. Ты был на грани смерти, черт возьми! — Я… Пересохшее горло не позволило произнести больше не слова. Разумовский болезненно зажмурился, сглатывая. — Попей. Олег, как всегда внимательный и наблюдательный, аккуратно приподнял его голову, поднося к обветренным губам стакан с водой. Разумовский хотел было запротестовать, но Волков неприятно сжал его щеки, заставляя открыть рот, после чего влил прохладную жидкость в рот. Сам того не замечая, Сережа схватил ослабевшими руками стакан, с жадностью допивая все до последней капли. — Сразу бы так, — попытавшись улыбнуться, прошептал Олег, внимательно следя за каждым движением друга. — Спасибо… — после напряжённого молчания произнес Разумовский, избегая взгляда Олега. — За воду? — За все. Олег тяжело вздохнул, поворачивая лицо Сережи за подбородок к себе. Разумовскому захотелось провалиться под землю от того, что он увидел в его взгляде боль, страх и облегчение, а не ненависть и злобу. — Сколько это будет продолжаться? — тихо спросил его Олег. — Сколько ты будешь бегать от меня и играть со смертью? — Пока не убегу, — также тихо ответил рыжеволосый мужчина. — На тот свет? — Куда угодно. Олег замолчал, убирая руку от его лица. Сережа так бы хотел, чтобы этот момент продлился подольше, но вина не позволила сказать об этом вслух. — Сереж, — он впервые за долгие годы произнес его имя в ласковой форме. Разумовский еле подавил в себя желание кинуться к нему на шею. — Пожалуйста, прекрати меня мучать. Ты убиваешь себя изнутри. — Лучше умереть, чем жить с осознанием того, что я… я мог убить тебя. — И тем не менее не убил, — сказал Олег, опуская взгляд на свои руки. — Оставь меня, Олег. Уйди, я прошу тебя. Я не могу так жить, не могу видеть, как ты ухаживаешь за мной изо дня в день, хотя это я должен был ухаживать за тобой после того, что совершил. Слезы все-таки потекли по исхудавшим щекам рыжеволосого мужчины, показывая истинные эмоции. Олег протянул к его лицу ладонь, но остановился в миллиметре, словно не решаясь совершить задуманное. — Я не могу. Не могу тебя оставить, не могу жить без тебя, неужели ты этого не понимаешь? — с грустью произнес Волков, все же вытирая слезы огрубевшей ладонью с лица Разумовского. — Я прошел ад ради тебя. И вернулся ради тебя. — Не говори так. Не говори… — Я простил тебя, Сереж, — аккуратно удерживая его лицо в ладонях, прошептал Олег. — Простил за секунду до выстрелов. Простил, когда пришел в себя после операций. Простил, когда держал тебя в подвале. Так прости и ты себя. — Я не могу, Олег… — сквозь всхлипы, произнес Сережа. — Не могу, не могу, не могу. Волков медленно сел на край кровати, не убирая ладони от лица друга. Он наклонился к нему, соприкасаясь лбами. Разумовский зажмурился, не желая, чтобы Олег видел ту боль, которую порождает чувство вины. — Умоляю, — неожиданно произнес Олег, касаясь своим носом носа Сергея. — Умоляю, не заставляй меня уходить. Ты мне нужен, Сереж. — Я чудовище, Олег, — касаясь его запястий, ответил Разумовский, все еще не решаясь открыть глаза. — Прости меня. — Ты не виноват. Ты был не в себе. Сережа попытался отодвинуть руки Волкова от себя, но Олег не позволил этого сделать. Мужчина крепче ухватился за него, словно Разумовский был спасательным кругом. — Только я виноват. Виноват в том, что не смог увидеть, как тебе плохо, — выдавил из себя он. — И мне нет прощения. Неожиданно Олег поддался вперед, касаясь его губ своими. Этот поцелуй передавал всю горечь и боль, что таились в душе Волкова. Он нежно целовал его раз за разом то в сухие губы, то в высокие скулы, то во впалые щеки. Волков слизывал его соленые слезы, аккуратно проводил костяшками по бледной шее. Сережа растворился в его прикосновениях, в его ласке. Дыхание сбилось, а перед глазами все поплыло. Наконец Олег в последний раз коснулся его губ коротким поцелуем, отстраняясь. Разумовский раскрыл глаза, встречаясь со взглядом полным боли и сожаления. — Прости меня, — в тысячный раз попросил рыжеволосый мужчина. — Я простил, Сереж, — взяв его за ладонь, прошептал Волков. — Я давно простил.

***

Спустя 5 лет. В машине

— Ты хочешь сказать, что Рубинштейн ставит опыты над людьми в каком-то сарае в глуши? — не веря, переспросил Разумовский, посмотрев через зеркало заднего вида на Макарову. — Мне это в пятый раз вам повторить? — раздраженно спросила Лера, стягивая маску Чумного доктора. — Или я должна позвать еще Тому и Кризалиса, чтобы и они это подтвердили? — Кризалиса? — выпучив глаза, переспросил Разумовский. Олег, оторвав сосредоточенный взгляд от дороги, обеспокоено посмотрел на друга. — Ты его знаешь? — спросили Лера и Олег в один голос. — Да, — взгляд Разумовского стал бегать по салону. — Это мужик, которого Рубинштейн посадил в маленькую клетку и держал, как зверя. Мы встретились с ним в музее, когда там еще этот гипнотизер появился. — Так он не соврал, когда сказал, что его держали в клетке… — прошептала Лера, запуская руку в короткие волосы. — Бедный, а ведь Тома попыталась его на складе в клетке закрыть. — Какая Тома? — не понял Волков, возвращая пристальный взгляд на дорогу. — Долгая история, — отмахнулась Макарова. — Надеюсь, что им с Кризалисом удалось сбежать от этой сумасшедшей девушки. Она их чем-то обпоила. — Главное, что ты жива. На остальных мне все равно, — произнес Разумовский, скрестив руки на груди. — Но нам нужно разобраться в этом! — запротестовала девушка. — Этот псих проводит опыты над людьми. Над детьми! — Валер, нас это не касается, — отрезал Олег. — И тебя тоже. Ты итак достаточно рискнула сегодня. Что было бы, если мы не приехали тебе на помощь? — Но вообще-то она права, — встал на ее сторону Сергей. — Рубинштейн издевается над детьми, Олег. — Серый, мы не будем в этом участвовать. Это не наше дело. Ты только посмотри на нас: я только оправился после похищения, ты — после попытки тебя убить, да и у Валеры синяки еще не все зажили после падения на заброшке. — Но это дети, Олег! — Да ты сам когда-то детей убивал! — не выдержал Волков, резко нажимая на тормоза на красный свет. В салоне машины повисло гробовая тишина. Разумовский пронзительным взглядом посмотрел на друга, открыв рот. — Ч-чего? — не веря, переспросила Макарова, посмотрев на Олега через все то же зеркало заднего вида. — Я был не в себе, — попытался оправдаться Сережа, подавившись воздухом. — И я не целенаправлено убивал детей. Теракты происходили в разных местах! — Господи, почему я вечно забываю, с кем общаюсь… — облегченно выдохнула Лера, хотя Волков успел заметить страх в ее глазах. — Проехали. Вы не обязаны мне помогать. — И ты не лезь в это, — поставив точку в разговоре, произнес Олег.

***

Они высадили Леру у дома, предварительно забрав с собой ее костюм. Какое-то время оба мужчины молчали, пока Разумовскому это не надоело. — Зачем ты сказал при Валерии, что я убивал детей? Вот зачем? — У меня само вырвалось, — признался Волков, вздыхая. — Прости. — Ты правда думаешь, что я смог бы убивать беззащитных, тем более детей?! Олег бросил на него выразительный взгляд, словно напоминая о событиях пятилетней давности в Венеции. — Я хочу разобраться в этом деле! — игнорируя воспоминания, потребовал Разумовский. — Заодно и с Рубинштейном поквитаюсь. — Хватит! — чуть ли не закричал на него Олег, зло ударив ладонью по рулю. — Хватит подвергать наши жизни опасности, Серый. Сколько можно? — Так и не лезь в это. Я не собираюсь подвергать твою жизнь опасности. Можешь остаться дома, если так хочешь! Разумовский демонстративно отвернулся от Олега, обращая свой взгляд в окно. Внутри него кипел всепоглощающий гнев и негодование. Ведь он просит не о себе, а о детях! Спустя пару минут Олег вновь заговорил. — Мне это надоело. Либо ты отказываешься от этой идеи, либо я ухожу. Все, хватит с меня этого. Я вернулся с того света пять лет назад не для того, чтобы вновь играть со смертью каждый месяц. Сердце Сергея замерло. Он проглотил ком в горле, пытаясь придумать что-то, чтобы могло сгладить ситуацию, но вместо этого сказал: — Останови машину. Волков беспрекословно послушался его, перестраиваясь в третий ряд и останавливаясь у бордюра на аварийке. Сергей взялся за ручку двери и бросил напоследок: — Тогда уходи, Олег. Уходи и не возвращайся, — после чего он вышел из машины, направляясь в неизведанном направлении.

***

Уже успело стемнеть, когда Разумовский вернулся в квартиру. Он уже тысячу раз успел переосмыслить свои слова, что сказал Олегу пару часов назад. От всепоглощающего гнева и негодования, его пыл перетек в сожаление и смирение. Ведь Олег был прав, как не крути. Они действительно слишком много рискуют в последнее время. Уже два раза за месяц успели побывать на волоске от смерти, в том числе и Макарова, которая не так давно примерила на себя шкуру Чумного Доктора. Оставалось надеяться, что когда он придет домой, то извиниться перед другом, и они помирятся. Разумовский открывает ключом дверь и входит в темную квартиру. Видимо, Олег заснул, так и не дождавшись его. Сережа нащупал выключатель, нажимая него, и маленькую гостиную залил теплый свет. Мужчина поставил спортивную сумку, в которой лежал костюм Леры у входа, закрывая за собой дверь. На секунду замерев, он прислушался к звукам, пытаясь различить храп Волкова, но его встретила лишь тишина. Значит Олег не спит, а просто лежит в своей комнате, так как именно в нее была закрыта дверь. Сергей вздохнул, вешая на крючок свой тренч. Сняв ботинки, он вошел в ванную, чтобы помыть руки. Скорее всего он просто оттягивал момент своего извинения. Наконец, собравшись с духом, Разумовский вышел из ванной комнаты и подошел к двери Олега. — Олег, я могу войти? — постучав, спросил он. — Олег, пожалуйста, давай поговорим. Все еще получая в ответ молчание, Сергей решил рискнуть и зайти без разрешения. На самом деле, это было серьезным нарушение правил, которые они установили друг другу, но Разумовский впервые решил наплевать на это. Он открыл дверь и остановился на пороге, привыкая к темноте. — Послушай, Олег, я правда был не прав, признаю. Но отсиживаться у себя в комнате и отмалчиваться — это по-детски, не находишь? Олег? Рука потянулась к выключателю, нажимая. Одинокая лампочка замигала, осветив комнату Волкова. Сергей задержал дыхание, когда понял, что она пуста. В прямом смысле пуста. Шкаф и прикроватная тумбочка Олега были раскрыты на распашку, демонстрируя то, что ни одной из вещей Волкова в них не осталось. Сережа на ватных ногах прошел вперед, осматриваясь вокруг. Кровать идеально заправлена, на подоконнике нет ни одной кружки с недопитым кофе, которые он привык видеть каждый раз, когда заходил в комнату Олега. Тумбочка пуста, хотя еще вчера на ней лежал телефон Олега и блокнот с рецептами. Шкаф опустел. Теперь в нем нет черных вещей, из который состоял весь гардероб Волкова: ни футболок, ни водолазок, ни кофт. — Не может быть… Он подбежал к шкафу ощупывая изнутри, словно там была двойная стенка, и Олег мог спрятаться за ней. Но ее не было, шкаф действительно был пуст. — Он не мог, не мог уйти. Разумовский бросился в свою комнату, ища глазами хотя бы одну знакомую вещь. На кресле нет футболки, которую Волков снял ночью, потому что ему было жарко. Не осталось часов на письменном столе, очков, в которых Олег ходил дома, когда его глаза уставали. В комнате даже не чувствовался запах его любимого парфюма, от которого у Сережи щипало нос, но он этого не говорил Олегу, чтобы не расстраивать. Квартира была пуста. Она словно стала чужой с уходом Олега. Разумовский вновь вошел в гостиную, останавливаясь перед диваном, на котором они только с утра сидели и целовались. — Нет, нет, нет, нет! — закричал Сережа, бегая взглядом от дивна, до плиты, за которой Волков каждое утро готовил им самый вкусный завтрак. — НЕТ! Он схватил стеклянный столик и со всей силы перевернул его. Стекло разлетелось на мелкие осколки, осыпаясь на ковер. Разумовский будто бы сошел с ума. Он начал бросать все, что оказывалось под рукой. На пол полетели сковородки, кастрюли, ложки, вилки, стаканы, журналы, вазы, подушки, вешалки и так далее. Мужчина устроил настоящий погром, совершенно не задумываясь о том, что творит. Когда он более менее пришел в себя, удрученно выдохнул. Гнев поубавился, но эмоции все еще держали над ним вверх. Чтобы успокоиться он решил умыться. В ванной комнате он несколько раз полил себя ледяной водой, от которой лицо стало неприятно покалывать, но голова так и не просветлела. Сережа поднял на себя взгляд в зеркало и его сердце болезненно сжалось. На него смотрел потерянный, никчемный и безумно одинокий мужчина, в глазах которого застыли слезы. Одно слово — Тряпка. — Я не он! — закричал на свое отражение Разумовский, со всей силы ударяя кулаком в зеркало. Осколки полетели во все стороны, раня. Острая боль пронзила запястье, но она была ничтожной по сравнению с душевной. Сквозь слезы, он разжал кулак и посмотрел на четыре осколка, застрявшие в коже. Выдергивая их, Разумовский даже не поморщился. Ничего, раны заживут, а вот пустота, которая стала вновь заполнять его сердце и душу, больше не исчезнет. Перед его глазами стали всплывать моменты, о которых он долгие годы старался забыть.

***

Венеция. Пять лет назад

Разумовский постепенно стал приходить в себя. Хотя бы раз в день Олег мог заставить его поесть, но болезненный вид так и никуда не делся. Каждый день Сергей видел в зеркале человека, молящего о помощи, как душевной, так и физической. Конечно, он так и не простил себя. Прошло всего три недели с того момента, когда Олег вновь дал им возможность все наладить. Но после этого Сережа тысячу раз пожалел об этом. Он бы легче перенес его ненависть к себе, злобу или презрение, чем жалость, которую Волков испытывал по отношению к нему. И вот сейчас, когда Разумовский снова стоял у зеркала в ванной, он не мог избавиться от мысли, как он ничтожен. Ему было противно и мерзко от собственного отражения, потому что в нем он видел не себя, а того, третьего, которого презирал как сам, так и Птица. Тряпка. С этим надо было что-то делать. Не так давно он умудрился распороть бок о торчащий в дверях гвоздь, после чего Олегу пришлось продезинфицировать рану и на всякий случай наложить бинты. Где-то здесь он должен был оставить ножницы, которые бы смогли помочь Сережи обрести хоть какой-то покой. Он полазил по дверцам и наконец нашел их. Разумовский с нажимом провел по их лезвию пальцем, пока на нем не выступила кровь, и удовлетворенно кивнул. Посмотрев на себя в зеркало, он поднес их к шее, все еще находясь в смятении от своего решения. — Я не Тряпка, — закрыв глаза, прошептал он. Секунда и первая прядь волос упала на пол. Разумовский раскрыл глаза и посмотрел на обрубленную прядь, которая теперь была чуть выше плеча. Дороги обратно нет. Он вновь поднес ножницы к волосам, продолжая обрубать то, что связывало его с прежней жизнью.

***

Питер. Нынешнее время

Сергей сидел на полу у дивана, понурив голову. Уже прошло семь или восемь часов, и за окном давно встало солнце, а он все еще не мог поверить в то, что Олег оставил его. Болевой шок прошел, и рука уже долгое время пульсировала от боли, хотя уже и не кровоточила. Ему было плевать, он даже не потрудился перебинтовать ее или хотя бы обработать. Жизнь потеряла для него интерес. Было холодно и зябко. Возможно у него поднялась температура, но Разумовский не собирался ничего предпринимать. Он был готов просидеть так еще пару часов, а может и целый день. Вокруг него творился хаос, который мужчина сам же и устроил. Было забавно наблюдать за тем, что эта квартира стала олицетворением его душевного состояния. Разруха и одиночество. Время медленно текло, постепенно позволяя ему забыться в беспокойном сне, пока в один момент громкий стук не нарушить это кладбищенскую тишину. — Какого черта?! Заставив себя поднять голову, Сергей с трудом раскрыл глаза. Ошарашенная Лера стояла в дверях квартиры разглядывая то, во что он ее превратил. — Что здесь произошло, Разумовский? — остановив свой взгляд на сидящем на полу мужчине, спросила она. — К вам что, грабители ворвались? Он покачал головой, пытаясь подняться на ноги, но из-за долгого сидения в одной позе, тело просто задеревенело. — Тут тайфун был или… — она уставилась на мужчину, который с третьей попытки смог встать на ноги. — Боже, ты ранен?! Она скинула свою сумку на пол и через «преграды» подошла к Сергею. Он лишь пожал плечами на ее вопросительный взгляд, когда она схватила его за поврежденную руку. — Что случилось? — Ничего такого, о чем бы тебе стоило беспокоиться, — безэмоциональным голосом ответил мужчина, отбрасывая ее руки. — Что ты тут вообще забыла в такую рань? Валерия тупо уставилось на него, непонимающе моргая. — Час дня вообще-то, — наконец выдавила она. — Я пришла на тренировку полчаса назад, но ни тебя, ни Олега так и не дождалась. Я бы позвонила, но забыла телефон дома. Было быстрее дойти до вас, чем ехать обратно домой. — Тренировки не будет, — спокойно произнес Разумовский, игнорируя сухость во рту. — Иди домой. — Да что произошло то? — не поступила Макарова, пронзая его взглядом. — И где вообще Олег? — Ушел. Сергей отошел от Леры в сторону кухни, выискивая хотя бы один целый стакан, чтобы налить воды, но, к его сожалению, он все разбил. — Надолго? — Навсегда, — выдавил он из себя. — Смешно, — сухо ответила девушка, продолжая оглядываться. — А если серьезно? — А я как ответил?! — раздражаясь, огрызнулся рыжеволосый мужчина, повернувшись к ней лицом. — Я тебе не клоун, чтобы шутки отпускать! Лера ошарашено уставилась на рыжеволосого мужчину. Она было открыла рот, но тут же закрыла, не зная, что и сказать. — Тренировки не будет. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Запомнила? А теперь проваливай и больше не появляйся здесь! Можешь делать, что хочешь. Забирай костюм, играй в героя. Хоть в полицию на меня заяви. Мне плевать. Просто уходи и не возвращайся! — Хорошо, — спокойно ответила Лера, направляясь на выход. Она действительно захватила и свою сумку и сумку, в которой лежал костюм. Уже через мгновение хлопнула входная дверь и квартира вновь погрузилась в тишину. Разумовский проглотил ком в горле, направляясь в свою комнату, которой досталось больше всего. Оказывается, он вчера умудрился разнести здесь практически все: стол, компьютер, кресло, шкаф. В середине кровати торчали кухонные ножи, которыми он вспарывал матрас, подушки и одеяло. Дорогие картины так же были испорчены ножом. Он сел в углу комнаты между поломанным шкафом и столом, подавляя непрошеные слезы. Внутри было так пусто. Казалось, Олег ушел, забрав с собой не только свои вещи, но сердце и душу Сергея. Может, так даже и лучше. Прислонив голову к уцелевшей стенке шкафа, Разумовский погрузился в темноту.

***

Тело покрылось мурашками, когда нечто теплое коснулось его запястья. Разумовский с трудом раскрыл глаза, посмотрев что это. Кто-то держал его за руку. Наверное, в такой ситуации стоило испугаться, но он вновь закрыл глаза, прогоняя тепло, которое чувствовал в месте, где его держали. — Серый, ты что натворил? Этот голос он бы узнал из тысячи. Вот только его не могло быть здесь. Разумовский подумал, что вновь сходит с ума. Хотя ему уже было все равно. Пусть Птица вновь явится и поглотит его, завладеет разумом и телом. Какая разница? Сейчас Сережа был бы не против, если бы его волю подавили и сделали тряпичной куклой. — Серый, эй? Тепло распространилось по скулам и щекам, словно его лицо держали в ладонях. Было так хорошо и уютно. — Сереж, открой глаза. И он действительно открыл. Перед ним на корточках сидел Олег, обеспокоено разглядывая лицо. Сон был таким реалистичным, что Сережа улыбнулся. Как же хорошо он его знал. Каждую морщинку, каждую ямочку. Олег был таким же красивым, как и в жизни. — Ты в порядке? — спросил Волков, поглаживая его по скуле. — Да, — прошептал он. — Но когда проснусь, то мне будет плохо. — Проснешься? — переспросил мужчина, не понимая. — В реальности ты уехал, — закрывая глаза, пояснил Сергей. — А во сне ты рядом. Не хочу просыпаться. — Сереж, это не сон, — ответил Олег, все еще касаясь его лица. — Открой глаза, посмотри на меня. — Боже, Олег, он выпил две пачки каких-то таблеток… — раздался голос Леры неподалеку. — Олег, его срочно в больницу надо! Срочно! — Даже во сне не оставляет нас наедине… — еле выдавил из себя Разумовский, постепенно погружаясь в темноту. — Что за таблетки? — видимо, Волков обратился к Лере. Его теплая ладонь исчезла с лица Сережи, из-за чего ему захотелось расплакаться, как младенцу. — Твою мать! — выругался Олег. — Это препараты, которые он когда-то принимал. Где он их нашел, я же спрятал их. — Спрятал?! — закричала на него Лера. — Надо было выкинуть! Что за препараты, Олег? Скажи мне, что он выпил. — Мне было п-плохо… — тихо заговорил Разумовский, все еще не открывая глаз. — Я с-сходил с ума. Мне н-нельзя сходить с ума, иначе он вернет…тся. — Он бредит? — вновь спросила Макарова, игнорируя Разумовского. — Нет, не бредит, Валер, — ответил ей Волков, вновь взяв Серёжу за запястье. — Что же я натворил… — Т-ты уехал… Б-бросил меня… Мне… Я… Извиниться… Погорячился… — Олег, нужно в больницу, срочно! Ему хуже. — М-мне так жаль, п-прости меня… — продолжил шептать Разумовский. — Те выс…стрелы, я не х-хотел… он сам, прости… Л-лучше бы я… я выстрелил… в себя лучше… — Какие выстрелы? Что он говорит, Олег? — Прости меня. Прости меня, Сереж, — прислоняясь к его лбу, прошептал Олег.