Вино

Цзян Чэн делает глоток «Улыбки Императора», лучшего вина из проклятого — гори оно всё синим пламенем — Гусу. На вкус — полнейшая дрянь. Такая же приторная, как отношения его непутёвого братца с лучшим из Гусу. Лучшим из лучших. В Гусу только такое производят, наверное. У Усяня вообще вкус отвратительный. Если есть, то так, чтобы рот обжигало остротой; если пить, то до шума в голове; если любить, то отдаваясь цветущему чувству целиком. И плевать с высокой колокольни Усянь хотел на то, что есть, что пить и кого любить. У Цзян Чэна внутри тоже цветёт: целый сад ненависти, прогорклой обиды и липкого сожаления. У Усяня безобразный вкус, а он самый безобразный человек из живущих под Небом. И когда всё успело повернуть не туда? Цзян Чэн не глядя сплевывает остатки вина. О чём сожалеть, когда своими руками всё загубил? Он смеётся над собой, из груди вырывается что-то невнятное. Ждать, со стороны смотреть на то, как постепенно, размеренно и неизбежно развиваются их отношения, ничего не предпринимать из собственной трусости, немощи и беспомощности — отец не научил даже смотреть в сторону дорогих людей, потому что его взгляд постоянно был направлен в другую сторону. Решить вмешаться и окончательно всё сломать. Кто виноват, что угрозы не лучший способ налаживать утерянные отношения? «За тебя, пап», — усмехаясь, шепчет Цзян Чэн и глотает сладость неиспитого светлого прошлого, растворенного в вине. Усянь тоже пил его. Своими же вездусущими руками откупоривал сосуд. Даже на него смотрел с большей теплотой. Беспринципный Усянь наливал сладкое пойло Лань Чжаню, наверняка говоря что-нибудь такое же гадко-сахарное. «В Юньмэне живут самые прекрасные девушки, Лань Чжань». Тогда почему ты, бессовестный врун, сейчас забавляешься с чужой налобной лентой, отбросив подальше от глаз едва позвякивающий колокольчик? В Юньмэне живут самые прекрасные девушки. Самые любящие люди. Самые готовые всё простить люди. Самые скучающие по каждому сантиметру твоего тела и атому твоей души, идиот. В Юньмэне тебя до сих пор ждут. Цзян Чэн откидывает кувшин в сторону. Тот падает со стола, не разбивается и лишь катится по полу, издавая противный насмешливый звук. Цзян Чэн уверен: сладость неиспитого светлого прошлого смеётся над ним. До сих пор ждёт. До сих пор. Боже, спустя столько лет. Цзян Чэн утыкается лицом в ладони, не в силах поверить.