Mares de luna

            31 октября 2018, 10:23       Это коллаборация шипованных звезд.       Я — Ники Минаж, это — Биби, погнали. Когда одна композиция, наконец, вытесняет другую, и на смену реггетону Малумы приходит дуэт Биби и Ники Минаж, Ребека увеличивает громкость буквально с первых нот. Подстраивает шаги под ритм в наушниках. Дорога идёт в гору, мощёные улицы в районе Саму не такие ровные и чистые, как в Араваке — элитном районе на противоположном конце города, где с последних дней августа обитают Ребека и её боксёрская груша. То и дело под кроссовки попадаются выбоины или куски засохшей грязи, мелкие камушки, отколовшиеся от дорожной кладки.       Никаких разбитых сердец в клубе, никаких слёз в клубе,       Потому что сегодня ночью мы его раскачаем! Кого-то из прохожих это бесит, кого-то — не на шутку раздражает, и они со всей силы отпинывают противный камушек куда-нибудь в стену, но Ребе лишь обходит помеху со вселенским спокойствием (а если не выходит обойти, то и злиться смысла нет). И, чем больше времени занимает дорога, чем дальше ведёт, тем яснее Ребе понимает, что вот эти маленькие улочки, эти лестницы с массивными столбами и простые изгороди из крашенного металла — и есть её суть. Здесь она не чувствует себя фиолетовой вороной в спортивном костюме от Adidas.       Никаких разбитых сердец в клубе, больше выпивки, разливай её,       Потому что сегодня ночью мы его раскачаем! Старая лестница со ступеньками, которым давно не помешал бы основательный капремонт, встаёт на пути, и Ребе переступает через одну, а то и две ступеньки, в точности следуя маршруту, который google-карты проложили для неё ещё в сентябре. Пальцы отбивают ритм по красно-розовой сумочке, что закреплена на поясе фиолетовых джоггеров.       Мы едем прямиком в Майами,       Заскакиваем в самолёт, планов строить не нужно, Простые трёхэтажные дома, штукатуренные кое-как, наспех и не всегда одним цветом, знакомы ей не понаслышке: не так давно и её будни прозябали в подобном месте (или клоповнике, как выразилась бы одна конкретная барби-латина, которой никогда не приходилось выбирать между обувью за 10 евро и индейкой на ужин). Такие, как Лукреция, не любят ведь вглядываться и что-то понимать. Они замечают только решётки на окнах первого, а иногда и второго, этажей (обязательные атрибуты забытых богом окраин и промзон, коими так славится Мадрид), и, вздёрнув нос до небес, гордо шествуют мимо, чуть ускоряя шаг. Внутрь заходить у них желание сразу пропадает.       Сияем, как статуэтки «Грэмми»,       Забываем всех бабников и что они сделали. Конечно, в некотором роде такая тактика обоснована. Здешний контингент привык брать всё, что плохо лежит, и порой ты можешь банально столкнуться не с тем человеком, а налички или телефона — или того и другого — уже и след простыл. Но правда в том, что в каждом доме, в каждом районе неминуемо будут такие святоши, как Самуэль, и такие прожжённые экземпляры, как его старший брат. Различия неизбежны, но детишкам, избалованным охраной и люксовыми шмотками, этого, наверное, никогда не понять. Они всегда будут судить по обложке.       Мы будем скупать выпивку, мы будем скупать выпивку,       Выстраивать бутылки, выстраивать моделей, мы забудем обо всём. У обочины на противоположной стороне улицы толпится кучка парней в тёмных толстовках и поношенных спортивках, и, заметив их, Ребека на автомате нащупывает в поясном бельтбэге сложенный вдвое конверт. Ненароком ускоряет темп, выбиваясь из ритма музыки: обложки обложками, а испытывать судьбу не стоит. Доставка зарплаты работникам, определённо, не входит в перечень её любимых занятий, но с тех пор, как в сексуальную жизнь Саму запустила свои щупальца маркиза, Ребе нужен предлог, чтобы наведаться в гости к Гарсиа и не чувствовать себя при этом дурой. И как её угораздило втюриться по уши в святошу «Гарри Поттера»? Таким, как Саму, не нужны ведь золушки — им принцесс да урождённых королевишн подавай.       О-о, никто не пойдёт домой, вы знаете, для чего мы пришли:       Вытанцевать боль, ничего не чувствовать, просто наслаждаться шампанским,       Если тебе одиноко, малыш, я хочу услы… Поравнявшись с тридцать пятым домом, Ребе одним нажатием на наушник ставит песню на паузу и, выдохнув, достаёт из бельтбэга телефон. Сообщение, которое она отправила Саму минут двадцать назад, выезжая, всё ещё не прочитано. Абонент, согласно what'sapp, был в сети «недавно». Ребека проходит в распахнутую настежь входную дверь (официантик неподражаем в своей беспечности) и, поднимаясь по п-образной лестнице, набирает знакомый номер. Начинаются гудки, и из квартиры доносится громкая мелодия рингтона, которая очень быстро затихает. А гудки всё идут, идут. Саму вырубил звук. — Да ты издеваешься, — бурчит Ребека и закатывает глаза, прислоняясь ухом к двери. Приглушённые звуки, отдалённо напоминающие голоса, неразборчивы, но на первый план выходят лишь два тона — уверенных, басистых, — и ни один не принадлежит Самуэлю. Изредка мелькают женские интонации. Неужели Карла? — задаётся вопросом Ребека, и что-то неприятно ёкает внутри — наверное, отголоски позапрошлой ночи, когда она строчила Саму сообщения, готовая хоть приехать, хоть просто по телефону поговорить, а он так и не ответил, потому что был с маркизой (Ребе видела её уходящей от него в районе полуночи, и тогда же ушла сама). Ребека поднимает кулак на уровень груди и настойчиво стучит. Снова прислушивается к звукам за дверью. Голоса стихают на мгновение, и разговор продолжается дальше. Ребе стучит опять: от неё так легко не отделаться, нет. — Саму, открывай, я знаю, что ты там! — кричит она, и только этот возглас провоцирует какие-то действия за стенкой. Старый паркет скрипит под чьими-то шагами. Прежде, чем костяшки успеют вновь коснуться дерева, дверь распахивается и на пороге показывается Самуэль — немного взбудораженный, напряженный, в неумело состаренной серо-зелёной куртке. — Ну наконец-то, Саму, какого фига ты меня сбрасываешь? — Некогда было, прости, — подперев собой косяк и слегка заслонив от Ребеки своё жилище, он привычным жестом взлохмачивает тёмные волосы, которые пора бы уже подстричь. — Это не подождёт до завтра? Ну точно с маркизой обжимался, — приходит к выводу Ребека и, выдержав паузу, отвечает так спокойно, как может: — Если бы ты хоть иногда проверял телефон, то понимал бы, что нет, — расстегнув молнию поясной сумки, она показывает Саму белый конверт, — вот, маман попросила передать подарочек лично в руки. Самуэль напрягается и, качнув головой, отходит в сторону: — Пойдём ко мне. Ребе прячет кисти рук в карманы джоггеров и вальяжно проходит внутрь, по привычке осматривая окружающее пространство, которое давно уже выучила до мелочей. Дверь за её спиной захлопывается, замок закрывается на два оборота. Проходя мимо обеденной зоны, где Пилар обожает раскладывать пасьян и гадать на судьбу, Ребе пробегается взглядом по паре немытых кружек-пепельниц, простым деревянным стульям, приставленных к столу, и маленькой светлой кухни за самодельной перегородкой — попытка создать множество комнат в ограниченном пространстве. Сделав ещё пару шагов в сторону гостиной, она застывает, приоткрыв рот. — Да ладно, — непроизвольный шёпот слетает с её языка, ведь прямо напротив, на залитом солнцем диване Саму, сидит не Карла, нет — Лукреция, и одета она уж слишком неформально: в чёрные джинсы с вышитыми на ткани мелкими цветами и такого же цвета косуху с гофрированными рукавами, темно-серый топ без принта. Правее неё, уперев локти в колени и повернувшись к брату Самуэля, расположился ещё один нежданный гость — Гусман, мать его, Нуньер. Его лицо серьёзно, но не агрессивно, а внешний вид такой же небрежный, как у Лу. Простая олимпийка kappa и потёртые голубые джинсы. На журнальном столике, рядом с четырьмя нетронутыми кружками чая, валяется хоккейная маска — видимо, Саму решил вырядиться Джейсоном Вурхизом на Хэллоуин. Нано сидит в кресле, до жути талантливо отзеркалив позу Гусмана. Все трое так сосредоточены друг на друге, что замечают её, только когда она удивлённо присвистывает: — Ну нихрена себе, — мигом внимание переключается на её скромную персону. — Вас-то как сюда занесло? — брови самовольно улетают вверх, ошарашенная усмешка замирает на губах. — В каком углу скрытая камера? Непонятная гримаса скуки и пренебрежения возникает на лице Лукреции, стоит ей завидеть яркое фиолетовое пятно в поле зрения. Гусман напрягается и на секунду сжимает челюсти — Ребеке сходу не разгадать, недоволен ли блондинчик конкретно её приходом или, в принципе, тем, что кто-то засёк его тут. Что же касается Нано, то он не удостаивает её и толикой любопытства (хотя, наверное, это не удивительно, учитывая обстоятельства). Нос его покрывает белая повязка. — Не твоё дело, нарко-Барби, — огрызается Лу и советует, нетерпеливо изогнув бровь, — свали. — Ай, Лукреция, дорогая, ты не пробовала быть повежливее? Тут всё-таки не твоя терри… — Самуэль хватает Ребе за локоть и не даёт договорить, утаскивая её за собой в смежную с гостиной комнату. — Эй! Саму, какого черта? — Я сейчас вернусь, — обещает он брату и гостям перед тем, как затолкать её к себе, — продолжайте без меня. Допроса долго ждать не приходится. Ребе не медлит, с трудом дожидаясь, пока они останутся наедине: — Joder, Саму, что за чертовщина у вас тут творится? Что эти двое тут забыли? Разве Гусман не грозился прибить твоего брата ещё вчера? — голосом чуть громче шёпота она настойчиво требует ответов, но Саму лишь пожимает плечами. — Я так же удивлён, как и ты, — он говорит ещё тише и жестом призывает и её понизить громкость. — Они приехали полчаса назад. — На его лицо падает свет из встроенного в крышу окна над кроватью, и Ребе на автомате отмечает, как бешено расширены его зрачки, но вряд ли милаха Гарри Поттер решил обкуриться с утра пораньше — скорее, это шок. — Зачем? — хмурясь, Ребека достаёт из сумки конверт и быстро перелистывает купюры перед тем, как отдать. — Поговорить, — отзывается Самуэль, и она не находит в голове более подходящего ответа, чем слово на букву «о». — Охренеть, серьёзно? — вообще, она произнесла бы другой глагол, но Саму не любит пошлые маты (хотя здесь и сейчас они прям напрашиваются, реально). Саму нервно усмехается, соглашаясь: — Не то слово. Я чуть ментов не вызвал, когда увидел Гусмана на пороге с утра пораньше, — говоря это, Саму, как ни странно, не лукавит: последнее воспоминание о нахождении Нано и Гусмана в одном помещении до сих пор вызывает у него усиление фантомных болей в носу и уж точно не сопровождается восторгом. Когда же без пятнадцати десять в дверь квартиры постучали — сначала интеллигентно-дробно, затем, после двадцати секунд ожидания, разъярённо, громко, — он стоял посреди гостиной с расставленными в стороны руками и боялся лишний раз моргнуть, чтобы булавки не впились в кожу, а Нано, как заботливая мамочка, порхал вокруг с иголками и нитками, задавшись целью изуродовать свою старую куртку до неузнаваемости. Никто из них не горел желанием отвлекаться на незваных гостей в такой «ответственный» момент, но после третьей серии ударов — ещё более бурной и ожесточённой, чем первые две, — Нано, выругавшись, всё же пошёл на стук. И на вопрос «Кто там, Нано?» ответил уже Гусман, степенно прошедший внутрь, как к себе домой: — Твой ночной кошмар, официантик. Спиной Нуньер заслонял Лукрецию, заинтересованно осматривающую незнакомое пространство, хотя и не было похоже, что она нуждалась в защите. Выражение её лица — слегка приподнятые брови, едва заметная ухмылка, бегающие туда-сюда чёрные глаза, — ясно давало понять, что реальная обстановка квартиры нравилась ей куда больше воображаемой (вполне возможно, до этого момента она искренне верила, что средний класс живёт в хлеву). Поочерёдно глянув на напряжённо-настороженных братьев, Гусман озвучил цель прихода: — Надо поговорить. (и что-то в его тоне подсказало Саму, что безопаснее будет согласиться, нежели отказать) — Думаешь, это хороший знак? — озабоченно Ребека поджимает нижнюю губу, и Саму вздыхает, выползая из воспоминаний обратно в реальный мир. — Надеюсь. — Он столько нервов потратил, стремясь поселить в Гусмане хотя бы мизерное сомнение в виновности своего брата, а теперь, когда это, судя по всему, свершилось, радоваться слишком страшно (вдруг не сбудется, как озвученное желание?). — Что это? — Саму кивает в сторону конверта, который Ребе показала ему ещё на пороге. И ответ ввергает его в новый ступор — похожий на тот, который он словил, когда Лу поблагодарила его за чай. — Как это что? — Брови Ребеки взлетают вверх. — Добро твоё, за доставку. На, пересчитай.       

***

Пытаясь скомпоновать иную версию событий в своей распухшей от информации голове, Гусман в пятый раз повторяет одну и ту же траекторию по центру комнаты. Лу сбрасывает ботильоны и забирается на коричневый диван с ногами: ей уже плевать, что, возможно, в нем водятся клопы. Это не так страшно, как подозрения, которые одолевают её разум. — Ну, хорошо, предположим всё так. — Гусман проделывает путь от бамбуковой этажерки с разными мелочами и книгами до висящего на противоположной стене белого макраме, сплетённого из бельевой верёвки, потом возвращается на исходную, и движение начинается вновь. — А как же то сообщение, которое она не отправила? — Останавливаясь в полуметре от полки, он разворачивается на пятках на 90 градусов и упирается взглядом в Нано. Тот максимально терпеливо отзывается, уставившись в пол: — Ещё раз повторяю, — пальцами правой руки он разминает свою шею, точно пытается избавиться от навязчивой головной боли (в виде упрямого Нуньера и его не менее упрямой девушки), — я узнал о нем так же, как и вы, — оставив в покое старый паркет, он смотрит на Гусмана и уточняет, — от инспектора. Марина не хотела расставаться, — на частице отрицания он резко мотает головой, — а если и хотела, я об этом понятия не имел. Мы не успели поговорить.       Мы не успели поговорить. Гусман сухо кивает, про себя думая: «мы тоже не успели», и обходит этажерку справа — между ней и тем, что в мире официантика, по всей видимости, называют обеденным столом. Подходит к окну, за которым бушуют солнце и зной, и голубое безоблачное небо, и смотрит на вымощенную природным камнем улицу. Серые булыжники под яркими лучами кажутся почти белоснежными, мраморные лестницы уходят вдаль, решётки для водостока стоически выдерживают шаги редких прохожих, один из канализационных люков огорожен оранжевой сеткой и знáком «Смотри под ноги!». Блик, отражаясь от проезжающей мимо машины, ложится на стекло, слепит. Гусман, реактивно щурясь, вдруг ясно видит, как его сестра — ещё живая, лёгкая на подъём и задиристая, — в припрыжку спускается по старым ступеням, и кудри её рыжие развеваются тёплым ветерком. Он улыбается едва-едва; сглатывая, прикрывает веки. Когда открывает вновь, призрак Марины уже скрывается за поворотом. Иногда думается, что лучше бы умер он. — А часы? — вступает Лу, и Гусман оборачивается. Сквозь разноуровневые полки, фоторамки, книги и ветки бамбука он видит, как Лукреция, в какой-то момент скинувшая обувь, задумчиво обводит подушечками пальцев мелкие цветы, вышитые вручную на её дорогущих джинсах, и смотрит Нано в глаза. — Ты уверен, что они были при ней? Гусман ощущает что-то вроде благодарности за то, что она продолжает собирать крупицы в цельную картину. Ему надо передохнуть. Нано откидывается на спинку кресла, закинув голень одной ноги на колено другой, и, уставившись на широкий пуф, стоящий рядом, отбивает по коленке какой-то ритм. Спустя минуту или полторы он монотонно отвечает: — Знаю точно, что их не было при мне, потому что Марина забрала часы за три дня до вечеринки. — Очевидно, четыре месяца в тюрьме не прошли даром: Нано явно успел мысленно проиграть в голове все возможные вопросы и сформулировать на них однозначные ответы. Будто что-то вспомнив, он резко поворачивается в сторону Гусмана, чья физиономия наполовину скрыта неработающим светильником с верхней полки. — Ты сказал, что вы догадались, что часы были при ней. — Гусман степенно кивает, выходя из-за полки и показываясь в полный рост. Нано нечаянно вспоминает их первую встречу. Брат Марины тогда был гордым и самовлюблённым юнцом с горящими от негодования глазами, распалялся угрозами направо и налево, ничего не боялся и обожал быть правым, а теперь широкие плечи немного опустились, и в глазах уже нет ни ярости, ни даже жажды мести — только непонимание, когда же это кончится. Вот, что делает с людьми потеря любимых. — Кто это, вы? Кто ещё знал? Мрачнея, Гусман снова скрывается за этажеркой. Лу сосредоточенно за ним наблюдает, но молчит. Накануне он был довольно категоричен в нежелании брать её с собой к братьям Гарсиа (сомнения в виновности ещё ведь не гарантируют невиновность), но Лу, к счастью, никогда не боялась сложностей. В процессе «переговоров» она без зазрения совести задействовала все свои уловки, — от вполне себе безобидных до откровенно манипулятивных. Вначале она дала обещание хранить в тайне его планы (от друзей и, особенно, родителей), затем как бы невзначай упомянула, что забрать обещание ничего не стоит, а взбесившийся бойфренд куда лучше мёртвого. Когда маневр не удался, а Гусман продолжил вести себя, как упёртый осел (или даже баран), Лукреция усмехнулась, дёрнув плечом, — мол, как скажешь, милый, всё для тебя, — и позвонила Лауре. За привычным обменом вежливых вопросов-ответов последовал небольшой рассказ о том, как волшебно они провели время в Раскафрии, и Гусман до последнего был уверен, что Лу блефует (слишком уж редко она давала обещания, чтобы потом так запросто их нарушать), но это было до того, как минуты через три она подчёркнуто переспросила: — В порядке ли Гусман? — Гусман напрягся. Лу, отвернувшись, со слабой улыбкой ответила, испытывая на прочность его упрямство: — Да, не волнуйтесь, у него всё хорошо, я просто… — оглянувшись, она выжидающе повела бровью, точно спрашивая: «мне продолжать, или ты, наконец, меня остановишь?», но реакции не последовало и, вздохнув, Лу перешла на опасно-доверительный тон, — просто хотела кое-что обсудить. Видите ли, Гусман, он… Помешала ей договорить ладонь, всё же материализовавшаяся на губах. Гусман сухо процедил: — Ладно, твоя взяла. Положи трубку, и мы поговорим, — выждав пару секунд, он опустил руку. Лу торжествующе ухмыльнулась и, как ни в чем ни бывало, вернулась к разговору с его матерью. — Да, Лаура, да, я тут, простите, меня отвлекли. Так, о чем это я… — Она изобразила задумчивость, коснувшись пальцами своего виска. — Ах да! Гусман предложил поужинать сегодня у вас, может быть, устроить вечер настольных игр, как раньше. Как вы к этому относитесь? Понимаю, это неожиданно и спонтанно, ничего страшного, если… — естественно, Лу допустила возможность отказа, чтобы не пришлось никуда ехать, но реакция Лауры удивила даже Гусмана: она согласилась, причём мгновенно. — Really? Хорошо, замечательно. Тогда встретимся в восемь? Perfect. Лу потребовалась ещё пара минут, чтобы без лишней спешки свернуть разговор, но, когда это произошло, Гусман уже сидел на скамейке и отрешённо рассматривал её спину, прикрытую белым полотенцем после феерично-горячего душа. Нажав «отбой», Лу медленно обернулась. — Ну вот, поздравляю, теперь мы ужинаем с твоими родителями, — она спешно пролистала свой календарь, проверяя, нет ли у ужина пересечений с её курсами и прочей внеучебной деятельностью. Через пару секунд Гусман нарушил молчание, глядя снизу вверх, и Лу быстро оторвалась от телефона. — Зачем тебе это, Лу? — на нем были только школьные брюки темно-алого цвета, которые Лукреция почему-то называла карминовыми, а чёрный ремень с рубашкой и пиджаком валялись рядом. — Почему не отступишь? Она приподняла бровь в немом вопросе, блокируя экран. Это, правда, нужно объяснять? — Потому, придурок, что я не стану прятаться за литыми воротами и сигнализацией и вздрагивать на каждый шорох, пока тебя, возможно, будут убивать. И, если тебе нужен кто-то, кто будет, разинув рот, тупо смотреть, как ты подвергаешь себя опасности, самое время найти мусульманку, притащить её сюда и трахнуть прямо на этой скамейке. Гусман невольно напрягся, выставив подбородок вперёд: играть на его совести и чувстве вины было плохой идеей. — Ты теперь в каждом споре будешь мне это припоминать? Лу смягчилась, отметив, как черты его слегка заострились от усталости и вины. — Нет, — она подошла ближе, вплотную, протиснувшись между его ног. — Я и сейчас говорю это не для того, чтобы манипулировать тобой. Просто хочу, чтобы ты меня понял. — Проследив большим пальцем линию его каменной челюсти, Лу выразительно уточнила: — Хотя бы попытался, Гусман. — Слегка сжав пальцами его плечо, она чётко проговорила, расставляя акценты на некоторых словах: — То, что я не отговариваю тебя от этой безумной затеи, не значит, что мне это нравится. Тем не менее, я понимаю, что тебе это нужно. И единственное, о чем я прошу, взять кого-то с собой, Гусман. Для страховки. Не хочешь, чтобы это была я — окей, сойдёт и кто-то другой, кому ты доверяешь. Но не иди туда один. Хорошо? Гусман нехотя кивнул, когда Лу вслепую умудрилась наступить на его старую мозоль: он ведь уже давно никому не доверял. Только ей, разве что, да родителям (но родители в этой ситуации — не вариант). — Ты ведь понимаешь, что ничего не сможешь сделать, если что-то пойдёт не так, правда? — уточнил Гусман, притянув её ближе, и усадил к себе на колено. — Потому что я не дам тебе рисковать. — Лу вытянула ноги, захватив и второе его колено, и полотенце, закреплённое на её груди, немного ослабло, сползло. — Да, но так я хотя бы буду знать, что ты в порядке. Это лучше, чем ничего, — ногтями пробежавшись по его бритому затылку, она шатко улыбнулась и добавила, — а ещё я смогу взять официантика в заложники, чтобы его брат тебя не тронул. Усмехнувшись, Гусман потянулся к махру, что держалось на ней уже на честном слове. — Как приедем, напомни спрятать от тебя все колюще-режущие предметы. (в следующее мгновение полотенце отлетело в сторону, и на экономику они, естественно, опоздали)       — Ну и? — Нано понемногу теряет терпение, а Гусман берет со стола какое-то небольшое растение, по строению и листьям напоминающее суккулент. Вертит его в руке, мысленно благодаря Лу за упрямство: в её присутствии проще владеть собой. Потом ставит цветок на место и отвечает: — Карла, — на душе сразу становится мерзко, и каждое слово приходится вытаскивать из горла клешнями; каждое слово кажется синонимом предательству, — это она догадалась. Мар ей проговорилась в раздевалке. — Шумный выдох, и деревянные спинки стульев сжимаются в кулаках. — И Поло. Он рядом стоял. Нано не сдерживает злорадной ухмылки. — Прекрасно, — отзывается он, сжимая на секунду зубы. — Круг сужен до двух человек. Гусман не уверен, что происходит дальше; что из сказанного пробуждает в нем такую бешеную ярость, что ладони — на секунду будто отделившись от тела и разума, — со всей дури заряжают по столу. Вероятно, дело всё в том, как безапелляционно Нано выносит вердикт его друзьям. — Да нихрена он не сужен! — Растения и подставка для салфеток начинают дрожать. Быстрым ходом возвращаясь в подобие гостиной, он агрессивно любопытствует, пока желваки проступают на веснушчатых скулах: — А с чего ты взял, что твой дружбан-калека не захотел сорвать куш и надуть тебя? Лу спускает ноги с дивана и тревожно посматривает то на Гусмана, ждущего ответа с суженными от злости зрачками, то на брата Самуэля, который поднимается на ноги неторопливо и плавно — точно пантера перед прыжком. Она бросает испуганный взгляд на дверь, за которой минут пять назад скрылись нарко-Барби и официант. — Может, это он её убил, а вину свалил на тебя. — Гусман, тем временем, не теряет времени даром, потрясывая красной тряпкой перед оппонентом. — Такие клоуны всегда падки до чужих денег, слышишь? Всегда. Нано же — тот самый, который зэк, шантажист и, может быть, убийца, — сдвигает к переносице густые чёрные брови, и на мгновение Лу ясно видит в нем свирепого быка, которого в её присутствии однажды раззадорили ради корриды. Дело было прошлым летом, ещё до безумия имени Марины, до появления Нади и её тошнотворно-розовых хиджабов (Лу ненавидит розовый цвет). Шла вторая неделя августа, Лу с нетерпением ждала отдыха в обществе своих эксцентричных мексиканских родственников (чинные испанцы порой действовали ей на нервы кучей правил и норм; Мексика этим не страдала). Она как раз собирала чемодан и неосмотрительно-часто склонялась над вещами, позабыв о мизерной длине любимой юбки, когда Нуньер неожиданно выпалил, исследуя стопроцентным зрением край ее кружевных трусиков: «Как думаешь, твоя бабушка станет моей фанаткой, если я заявлюсь без приглашения?» Примерно через сутки они приземлились в Мехико, и следующие три недели, отделявшие их от нового учебного года, провели, не считая дни и не думая о ярлыках по типу мойпарень/моядевушка. Сбегали на пляж сразу после завтрака, целовались на блашинных рынках и отдавались друг другу в примерочных кабинках люксовых бутиков, расположенных на каждом углу в районе Полькано. Исследовали интересные места да и просто дышали свободой. В один из последних дней августа, в очередной раз обойдя пешком полгорода, они завалились в ВИП-зону (спасибо папе и его связям) Plaza Monumental — сорокатысячной арены для боя быков. Гусман, никогда прежде не бывавший на корриде, так как его родители резко против подобных зрелищ, сидел справа от Лу и заворожённо следил за жутким действием, жевал попкорн и запивал его газировкой — кажется, sprite-ом. Тогда он был просто зрителем, а теперь будто размахивает тяжеленным капоте, испытывая судьбу, как бесстрашный матадор. Нано приближается к Гусману вплотную, и Лу резко подскакивает с дивана, но развести «быка» и чокнутого «тореадора» по разным углам не успевает — Гусман мгновенно командует, заметив её порыв периферийным зрением: — Стой на месте, Лу, — его тон не предусматривает возможность возражений. Лу нехотя останавливается, искренне ненавидя каждую миллисекунду приказного тона, и обнимает себя руками. Она осознавала, что все «мирные» переговоры могут в итоге завершиться потасовкой, ещё вчера (потому и убила полчаса жизни на уговоры, чтобы Гусман перестал упираться, как больной на голову бык, и взял её с собой), и всё же это не отменяет того факта, что он был прав и, как бы ни хотелось, девушке её комплекции не разнять двух крепких парней, если те твердо решили друг друга поколотить. Лу снова оглядывается на комнату Самуэля.       О чем можно говорить так долго, God?! — Кристиан что-то знал, — чётко и ясно чеканит Нано, стараясь не пускаться в провокации, и всматривается в расширенные — от страха и паники, и нежелания верить в худшее, — голубые глаза, так похожие на те, которые он безумно, неправильно, очень мало, но всё-таки любил. — Но он не убийца. Лицо Гусмана дёргается в пренебрежительной усмешке, он отворачивается от Нано и, поморщившись, отталкивает его от себя — да так, что тот отлетает на полметра и ударяется щиколоткой о полосатый пуф, едва удерживая равновесие. И ему бы ответить нападением на нападение, но это все равно, что предать Мар, которой по его вине раскроили череп. Марина любила задавать неуместные вопросы и совсем не любила гладить. А ещё она любила своего брата больше всего на свете. Нано впервые в жизни не даёт сдачи тому, кто первым нападает. — А кто убийца? Кто? — не встретив сопротивления, Гусман шагает к несостоявшемуся деверю снова и тычет указательным в его грудь. Лу пользуется моментом и легко нарушает приказ «стоять на месте», касается его плеча в привычном жесте. — Карла? Поло? Это бред, — рычит Нуньер старшему Гарсиа в лицо и тяжело дышит, не в силах унять неуёмную ярость, причина у которой одна — страх. — Мы выросли вместе. Они знали Марину так, как ты бы, — он почти выплёвывает последние слова, — никогда не узнал. Никогда. — Иногда нашими худшими врагами становятся те, кого мы знаем лучше всего, — врубает философа Нано, и Гусман закатывает глаза к потолку. — Уж тебе ли не знать. — На что это ты намекаешь? — Насколько хорошо ты знал Марину, Гусман? — Нано ступает на тонкий лёд. Лу свободной рукой на всякий случай обхватывает верхнюю треть предплечья Гусмана, переступая с ноги на ногу. Босиком. Ботильоны так и валяются у дивана. — Уверен, ты знал её так, как мне и не снилось. Но несмотря на это она тебя предала, под моим влиянием, но предала. — Если б ты только знал, как мне хочется тебе врезать, — мрачно цедит сквозь зубы Гусман, угрожающе качая головой, и только хватка Лу на руке и плече его останавливает. Он даже не заметил, как она подошла так близко. Вот упрямая. — Я к тому, что на нас всегда влияют другие люди. И обстоятельства. И желания. Да что угодно. Хочешь верь, хочешь не верь, но не существует «неспособных», — пальцами Нано показывает кавычки, — на убийство людей. — Да что ты? — ядовито Гусман усмехается и скрещивает руки на груди. — Да. — Нано не ведётся, не реагирует на нарочито пренебрежительный тон, и продолжает, фокусируясь на том, чтобы, в конце концов, донести истину до этого высокомерного придурка, родившегося с золотой ложкой в зубах. — В тюрьме я много таких видел. Они приходят затюканными паиньками, без остановки талдычат, что невиновны, и шагу без своей мамочки боятся ступить, а потом бац! — и ловят раскрутку, — Гусман непонимающе хмурится, и приходится разъяснить жаргонный термин, — дополнительный срок, в смысле. Забыл, с кем говорю. В голубых радужках появляется мизерное просветление. Нано чувствует, как рьяно колотится в груди сердце и пульсирует пульс в висках. Он часто репетировал подобные речи, сидя в тюремном модуле для подсудимых и подследственных в Сото-дель-реаль, но никогда по-настоящему не верил, что сумеет донести их до кого-то, кроме паршивого адвоката, расфуфыренной тётки из Мурсии или младшего брата, возомнившего себя борцом за справедливость. — И что теперь? Мне друзей на полиграф посадить? Старший Гарсиа напряжённо переводит взор с Гусмана на его девушку, и обратно. — Надо дожимать маркизу, — краем глаза он ловит, как Лукрецию от одного упоминания о лучшей подруге передёргивает, а Гусман отчаянно сжимает челюсти. — Знаю, речь о ваших друзьях, но факты вещь упрямая, Гусман. Ты и сам уже сомневаешься в них, иначе не пришёл бы сюда. Когда часы пропали, Маркизка тряслась больше всех. Возможно, на неё наседал отец, но их семья могла потерять всё, даже сраную винодельню, ведь компромата на той флешке было завались. Чтобы добиться правды, надо прижать её к стенке или припугнуть, не знаю… — Нет, — отрезает Лу, и оба парня смотрят на неё сверху вниз. Лу же — видит только Нано, брови которого так и норовят в негодовании сойтись на переносице. Нано думает, она отговаривать их будет, но с чего бы? Она ведь не слепая. И не такая поверхностная, как считает Карла. Она много знает, просто о многом до поры до времени молчит. — Это гиблое дело. Под давлением Карла никогда не расколется. Начинать надо с Поло. Он слабое звено. Рука на её талии, черт его знает, когда там оказавшаяся, сжимается сильнее — почти агрессивно. Поло не трожь. — У Поло нет мотива, Лу. — Гусман взглядом и плотно сжатыми челюстями настоятельно советует ей заткнуться и перестать нести чушь. Знай Поло что-то о смерти Марины, то не стал бы молчать. Поло его лучший друг. Он не смог бы его предать, как и Карла, как и Марина, как и все. — Марина ему ничего не сделала, а с Карлой они тогда уже порвали. Это не имеет смысла. — Ты сам сказал, что он «жрёт таблетки от тревожности, как не в себя», — Лу испытующе выгибает бровь, цитируя вчерашний разговор в душе, состоявшийся у них, когда после фееричного секса Гусман всё-таки сорвался и вывалил на неё всё, чем «отличились» его дружбаны за четыре недели. И вот они тут, ведут переговоры с врагами, сомневаются в друзьях и тщетно пытаются не мешать чувства с логикой. — Это неспроста, Гусман. Сам подумай. — Это не значит, что он замешан, — возражает он и подкидывает Лу наиболее правдоподобное (по своим меркам) объяснение, — скорее всего, это из-за расставания с Карлой. Ты знаешь, как он был на ней повёрнут. Итог, который подводит Нано, застаёт их обоих врасплох. — Или он знает нечто настолько ужасное, что это сводит его с ума. Когда кто-то озвучивает твои страхи слово в слово, это всегда плохой знак.              

***

      10:41 Ребека не уверена, как долго они с Саму обсуждают почтовые ящики, конверты с деньгами и кандидатуры их возможных отправителей (список которых по понятным причинам никогда не включает в себя Карлу), но атмосфера в остальной части квартиры за это время успевает вывернуться наизнанку. Из светлой и уютной, квартира Саму превращается в несуразно-лучистую, тревожную. Воздух сгущается, становится спёртым. В ноздри с ходу врезается резкий, специфический запах дешёвых сигарет, и Ребе сразу же узнает марку. Philip Morris, чтоб его. Её мать курила такие же, пока не выиграла в подпольную «лотерею» и не променяла американские сигареты за 1 евро на греческие папиросы стоимостью в 26. Как итог, теперь, когда Сандра берётся за пачку с надписью «курение убивает», по их дому распространяется запах дрожжей и печёных яблок — но никак не табака. — Нано? — Саму морщится от дыма и озирается по сторонам в поисках брата. Взгляд его падает на пустой грязно-коричневый диван, на котором ещё недавно сидел Гусман со своей девушкой, и на кресло у окна, где однажды, одним роковым майским днём, выстукивая бит по своей голени, Нано загорелся идеей стрясти с проклятых богатеев налог на безбедную жизнь размером в сто кусков (а через два дня — двести, а ещё через три — миллион). Две недели спустя Марину нашли в бассейне со сломанной теменной костью и кровоизлиянием в мозг. — Я здесь, — приглушённо откликается Нано из обеденной зоны, и Саму идёт на его баритон. Ребека неуверенно движется следом, держась за поясной бельтбэг для уверенности. — Где Гусман и Лу? — на границе между «столовой» и «гостиной», Саму резко сворачивает влево от бамбуковой этажерки — кладези их упоротых детских фоток, которые мать отказывается выкинуть, — и, помахав рукой перед своим носом (в неудачной попытке найти в воздухе хотя бы намёк на кислород), открывает настежь окно. Ребе прислоняется спиной к наполовину прозрачной перегородке, огораживающей кухню квадратом, и исподволь наблюдает за Нано, пока тот, облокотившись на раму раздвинутых стеклянных дверей и одной ногой ступив на маленький, до неприличия узкий балкон, делает глубокую затяжку, затем вторую. Оба раза он выпускает струю дыма изо рта длинно и неторопливо и только потом проливает свет на своё одиночество: — Только что ушли. Сказали, что им нужно всё обдумать. Вернутся завтра, — пальцы его напряжены, трясутся мелкой дрожью, а взгляд сощурен и устремлён куда-то вдаль — в сторону каменных лестниц, если Ребе не изменяет память. Стряхнув пепел в кружку из-под чая, брошенную на столе, он кивает в направлении улицы. — Вон они идут, к машине. Саму, недоверчиво покосившись на брата, тоже выглядывает в окно, а Ребе склоняет голову набок, изучая Нано, и слова отца, как внутренний моральный компас, всплывают в памяти: «неприлично вот так разглядывать незнакомцев, дочка», но она не отводит взор. До сегодняшнего дня она видела Нано лишь единожды — в школе, пока Гусман упрямо пытался сделать из него отбивную, — и толком не успела рассмотреть. Адреналин смазал ощущения, страх — не позволил непредвзято оценить. Странное это чувство, если честно — впервые видеть в зоне досягаемости того, о ком столько слышал, и сознавать, что он живой, настоящий человек, а не выдумка хорошего рассказчика. — Обдумать? Что? Вы к чему-то пришли? — интересуется Самуэль, издалека наблюдая, как две тёмные фигуры — слишком тёмные для столь солнечного дня, — наискосок пересекают улицу, направляясь, по всей видимости, к красной иномарке, припаркованной у дома напротив. Лу на пару шагов опережает Гусмана. — Есть мысли, кто мог это сделать? Нано снова затягивается дешёвым табаком. Ещё одна струйка дыма подхватывается ветром и уносится прочь. — Есть, — кивает он, стряхивая пепел в пространство. Лукреция подходит к инфинити первой и, коснувшись ручки двери, терпеливо ждёт, пока Гусман отключит сигнализацию. Однако он её не отключает — только тупо пялится на капот, будто видит свою машину впервые, и не шевелится. Стискивает кулаки в бессильной злобе. Лукреция идёт к нему. Что-то говорит, затем крепко-крепко обнимает, заставляя наклониться (ведь, каким бы сильным ни было желание, сложно укрыть в объятиях кого-то, кто выше тебя на целую голову). Нуньер поддаётся без проблем, и одна рука Лу опускается ему на шею, а другая — держит плечи. Нано отворачивается. — Но тебе они не понравятся. Маркиза и её женишок замешаны. Они что-то знают. — Потушив сигарету в пепельных остатках травяного чая, Нано уходит к себе. Саму смотрит ему вслед и чувствует, как сердце начинает трепыхаться где-то в пятках. Испуганный, дрожащий голос Поло звучит в ушах отменной записью.       Карла… Карла, я не смог.       Я больше не смог хранить тайну.       Я признался. Во всём, что произошло.       Прости меня. И ветхий карточный домик, построенный им и Карлой в этой самой комнате при помощи тускло-жёлтого освещения, разогретых макарон и соуса на припухших губах, потихоньку охватывают языки жгучего пламени.       Маркиза и её женишок замешаны.       Они что-то знают. Карты трещат, сгорая, и пахнут горелой бумагой. Это точно плохой знак.