Тот, кто сливается с тенью

Остановившись лишь тогда, когда шёпоты стихли настолько, что их можно было игнорировать, он не без труда выскользнул обратно, в мир физический, осязаемый. Прокля́тая, выедающая разум синева обняла его, и объятья эти походили на хватку мертвеца. Он оказался в лабиринте забытых всеми скал, далеко от дремор, от грохота их механизмов, от боли и страха, на самом краю Бастиона. Поначалу тишина и покой радовали. Нагой и дрожащий от холода, он был счастлив оказаться в одиночестве. Пока появилась такая возможность, он много думал о том, на что раньше не хватало времени. Он устроился в пустом стволе мёртвого иссохшего дерева, что до сих пор цеплялось изломанными скрученными корнями за безжизненные камни, и сидел там так долго, что покрылся ледяной коркой. Отдыхал, как мог: не умея проваливаться в сон так, как положено смертным, он сидел на краю пропасти в своей голове и пытался выудить из предвечной темноты… хоть что-то. Очевидно, он не создался с нуля, иначе не знал бы всего этого: не понимал бы речи душелишённых, не знал бы, что земля не должна быть такой мёртвой, а небо не должно быть таким угнетающим и грозным, не умел бы проворачивать свои фокусы с тенями с такой лёгкостью. Память просто спрятана в нём и пробуждается. Медленно, несмело, но всё же… Интересно, у всех душелишённых так: ни истории, ни имени?… У некоторых “соседей” были имена, но он их не запомнил. Они помнили свои старые или, не заморачиваясь, придумали новые? Подобрав ноги и обхватив себя руками, чтобы поместиться в дереве, он пытался вспомнить, что было до лазурной плазмы, но ловил только безучастно молчаливую пустоту. Мешало сосредоточиться постоянное беспокойство, что его найдут. Такова суть Хладной Гавани: даже сбежав от цепей, узник не освобождался, просто цепи становились тоньше и прочнее — ведь что может быть прочнее оков страха? Как там говорили… Иметь страх нормально, ненормально — когда страх имеет тебя... кто это говорил?... он не мог вспомнить ни голоса, ни лица… О себе он ничего не вспомнил, но решил выбираться — хотя бы из дупла. Он попробовал повторить то, что сделал в озере лазурной плазмы. Закрыть глаза и взглянуть на ту сторону в этот раз получилось не так хорошо: эфемерные границы теней ускользали от внимания, разбегались, скрывались от взора… он не сдавался, и постепенно, со временем — если оно есть в Хладной Гавани — алые тени стали послушны настолько, что он мог придавать им форму. Новые ли эти способности и знания? Только тень может слиться с тенью, но он был уверен, что умел так раньше, а сейчас только вспоминал — не уроки, но сами действия: движения мышц, состояние сознания, ритм дыхания. В лабиринт бритвенно-острых скал и мёртвых деревьев редко забредали даже дикие даэдра вроде скампов и кланфиров, однако встречи с ними всё же случались. Он приучился прятаться, но однажды не стал: вместо этого разделался с подошедшим слишком близко банекином, всадив теневой клинок аккурат меж маленьких злобных глаз. Затем он нашёл и тем же способом убил двух других — они обычно ходили группами, легко предугадать их появление. После он разделал их тушки, как получилось — нематериальный клинок для такого не слишком подходил, приходилось больше полагаться на пальцы и грубую силу, — и попробовал сырое мясо. Оно было удручающе безвкусным, как и вся еда в Хладной Гавани (на самом деле, не еда, но самое неприятное воспоминание о ней, искажённое волей властителя — всё в Обливионе очень зависело от личного восприятия… у него не было воспоминаний о вкусе еды, потому для него здесь ничего не имело вкуса). Он совершенствовал свои навыки: вспоминал, как "прыгать" в тени, как вонзаться в чужое тело острым клинком, как вытягивать чужой страх в тонкую струну, как быть незаметным, как отводить взгляд, как становиться тише теней... Противниками и жертвами его становились забредшие далеко в скалы банекины и скампы, безмозглые, но опасные, если замешкаться. Он не мешкал. Дней в Гавани нет, ночей тоже — сквозь затянутое тяжёлыми, иссиня-чёрными предгрозовыми тучами небо изредка виднелись множество светлых точек поменьше и одна большая — Магнус-Солнце (творец, беглец, архитектор собственного разрушения…) Одно воспоминание о Магнусе тянуло за собой вереницу странных ассоциаций, но ни одной личной. Откуда он знал это? Почему знал это, почему не что-то другое, что-то о себе? У всего своя история: у Гавани и её властелина, у солнца, у далёкого и знакомого, но не узнанного Нирна, даже у дремора и душелишённых есть прошлое, хотя у последних оно зыбкое, а у первых общее. Он один — пустой, он один — дыра по контуру… кого-то. Он один. Совсем один. Позднее в руки ему попал нож, валявшийся среди чёрных камней. Не кинжал даже, просто клинок длиной с ладонь и с затупившимися краями — такой не подойдёт для боя, но он всё равно подобрал его и вертел его в руках. Вертел со знанием дела, и чем дальше, тем реже нож выскальзывал из пальцев. Что ещё он умел? Управляться с мечом? Луком? Может, посохом? Вспомнить он не сумел. Ещё в лезвие можно было смотреться как в зеркало. Плохонькое, крошечное, изрядно побитое и поцарапанное, но зеркало. Первое в его жизни. По светлой коже, слегка заострённым ушам и глазам с нехарактерным для людей разрезом он понял, что был бретонцем. Когда-то был. Ему нравилось то, что удавалось выхватить в отражении: прямой аккуратный нос, тёмные, почти чёрные глаза и широкий рот с тонкими губами, светлая короткая бородка... даже несколько шрамов, которые портили симметрию лица, нравились. Он водил по ним пальцами и представлял, как мог получить их, но фантазия подводила: он ведь знал только Гавань, а что было до неё — загадка посложнее двемерских головоломок... да даже о каких-то двемерах он помнил больше, чем о себе! С появлением ножа он наконец смог осуществить то, что давно хотел: обрезать волосы. Светлые-светлые, настолько, что будто светились изнутри, и длинные; скорее всего, они не росли с момента смерти. Когда-то были красивыми и мягкими, но сейчас спутались и только мешали, лезли в глаза, закрывали обзор. Он не хотел проблем из-за дурацких волос, потому без лишнего промедления срезал. Длинные белые пряди падали вниз, щекотали спину и плечи. Он собрал их, затем поджёг и наблюдал, как они горят. Запах палёных волос и забавный треск ему даже понравились. Борода была в приемлемом состоянии: короткая, аккуратная, совсем не мешала. Он всё равно попробовал сбрить её, но всего лишь поранился и облился кровью. Красные струйки стекали по шее, груди и животу, капали на холодный камень, а он всё смотрел и смотрел… Он совершил ошибку, убив забредшего в лабиринт дремору. Зазнался, возомнил себя сильным, борясь со скампами и банекинами… безмозглый кретин. Даэдра потом возродился, доложил остальным, и на него начали охоту. Лабиринт прочёсывался отрядом под предводительством фиркина — даэдрического аналога мага теней. Фиркин его и засёк, и лишь чудом удалось сбежать и ненадолго оторваться. Он бежал, бежал и бежал, не останавливаясь, пока не достиг самого края Бастиона замороженных глаз. Его… родного плана?.. да разве можно это считать родным?.. прямое надругательство над значением слова... Бастион представлял собой парящую в пространстве глыбу чёрного камня, изрезанную бритвенно-острыми скалами, озёрами лазурной плазмы и несколькими огромными строениями фабрики камней душ. Бастион завис посреди вечноизменчивого пространства Обливиона: и внизу, и вверху бушевало море чёрных облаков неупорядоченной материи, что едва пропускала свет тусклого далёкого солнца. Устрашающее и воистину захватывающее дух зрелище. Сзади раздались резкие голоса дремор, азартный рёв кланфиров, треск призванных молний… он раскинул руки и, задержав дыхание, прыгнул вниз.