Тот, кто сливается с тенью

И то, первое нападение, и несколько последующих стычек увенчались успехом: он обзавёлся шипастым наплечником, одним наручем и коротким клинком. Слух о том, что группа душелишённых даёт отпор дремора, распространился по Тюрьме подобно трассианской чуме (...зачем ему помнить о трассианской чуме?..): заразная и опасная болезнь всколыхнула ряды вялых, безвольных рабов… как выяснилось, не таких уж и безвольных. Дремора старались подавлять тонкие, осторожно пробивающиеся сквозь холодный камень ростки неповиновения, но раз за разом терпели поражение. Эр-Джейсину удалось договориться с несколькими рабами в самой Пепельной шахте и устроить там настоящий бунт. Затем пришёл черёд Кровоточащей кузни. Ему казалось, что он счастлив. Что он обрёл свободу. Что вырвался из оков страха. Он стал сильным… но успех и удача сделали его беспечным. Он всё-таки попался, всё-таки не доглядел, не заметил "хвоста". Дремора-кинлуркер, также умевший ходить в тенях, застал его врасплох, парализовал, сломал ноги и приволок вниз, на потеху остальным даэдра. Он стоял перед дремора на сломанных коленях. По их шипастым лицам понял: легко не будет… Среди них были и гандракины, даэдрические аналоги целителей. Даэдра особо не нуждались в целителях, и чаще всего они "лечили" тех, кто подвергался пыткам — чтобы продлить мучения. Прелестно. Он нервно улыбнулся, показывая зубы, и один из кинвалов врезал ему кулаком в латной шипастой перчатке по лицу. Нос вместе с верхними зубами с хрустом вошёл в череп. С него содрали одежду и, частично, кожу. Сломали пальцы, перемололи кисти, руки. Вывернули наизнанку рёбра, а затем гандракины вернулись всё на место, и… процедура… повторилась. Его жарили на холодном пламени, и кожа отслаивалась, сходила обгоревшей шелухой, а мясо пропекалось до костей, съеживалось, чернело… Он перестал бояться боли где-то после того, как в глаза ему засунули крошечных даэдронов, что прогрызли себе путь через зрачки прямо в мозг. Он перестал бояться — и начал потешаться над своими мучителями. Так, что ли, сходят с ума?.. если да, то невелика и разница… Он оскорблял дремор и смеялся, а иногда просто смеялся, катаясь по полу и вырываясь то из пут, то из рук. Знал ведь, чувствовал, как это выводило их из равновесия — иногда он соскальзывал в тень частью сознания, и сквозь собственную боль мог различить чужие эмоции. Соскользнуть окончательно ему не давал всё тот же кинлуркер, обнаруживший его наверху… ублюдок, тварь, скампово отродье… напрягшись, он хлестнул дремору через тень, направил на него свою злость. С того момента кинлуркер держался на безопасном расстоянии. Трусливый урод. Что дремора, что душелишённые в Гавани — все рабы этого места, различия только в полномочиях и в весе кандалов. Всех всё равно имеет Молаг Бал, будь ты хоть трижды высший маркиназ. Это он кричал, когда разъярённый дремора от души — если это понятие применимо к даэдра — хлестал его плетью с тонкими эбонитовыми лезвиями на концах. Потом ему вырвали язык, и кричал он уже без слов, и снова смеялся, размазывая свою густую, безвкусную кровь по полу. Она была красной первые секунды, до того, как остывала и засыхала. Красной, как тени на изнанке миров. Красной… красивой. Всё остальное казалось бесцветным и бледным в сравнении. Ему вырывали сухожилия и вспарывали живот, выдавливали глаза, вырезали лёгкие. Кланфиры жрали его печень, скампы снимали скальп, а потом, стараниями дремора-гандракина, всё отрастало, заживало, и они начинали вновь, а он всё смеялся, и смеялся, и смеялся до хрипоты, пока смех не заглушал боль. Дремора жалили его разрядами тока — он потешался над ними, называя детьми банекинов, и улыбался, чувствуя, как дымится плоть. Даэдрот перекусил его пополам, проглотив туловище и оставив снаружи ноги, а он хохотал и стучал кулаком по внутренности широкой глотки так сильно и зло, что тварь его выплюнула и отказалась есть… это почти обидно: неужели он на вкус хуже скампа?.. Дреморы начали его бояться. Они побаивались душелишённых, которые от безысходности лишились ещё и разума: те не чувствовали ни боли, ни страха и могли бы разорвать даже зивкина, если бы у них возникло желание это сделать. Он же, кажется, оставался в своём уме, но смеялся, смеялся, смеялся и оскорблял их, что бы они ни делали… Казалось, он задрал всех окончательно: дремора поняли, что ненормального проще игнорировать, чем пытаться подчинить пытками, и заперли его в отдельной камере в глубине тюрьмы, чтоб не мозолил глаза. После того, как он дотянулся до зазевавшегося кинвала, на решётку поставили барьер. Выбраться он уже не мог: ни руки, ни камни, ни магия, ни даже тени сквозь барьер не просачивались. И только тогда он перестал смеяться. Какой же он дурак, какой же идиот… его поймали, его поимели, его посадили в клетку, как безмозглое животное… как, как он мог позволить этому случиться?.. В заключении были и плюсы. По крайней мере, теперь его никто не трогал. Заняться было нечем, от попыток копаться в пустой голове она болела. Оставалось только поджаривать забегавших на огонёк даэдрыс и финдротов и дразнить изредка появлявшихся в поле зрения дремора. Скучно. Пусто. И больно — уже не физически, но оттого не менее остро, — от едкого бессилия. Какой смысл бороться, с кем-то драться, сбегать и прятаться, если эта бессмысленность, эта гнетущая пустота существования бежит следом, куда бы он ни пошёл? Не оставив попыток выловить что-то в гудящей голове, он всё-таки добился своего: однажды он провалился в дыру памяти и вместо холодной зияющей пустоты оказался… на жертвенном алтаре. Обнажённый, парализованный и беспомощный, он мог только беззвучно хватать ртом воздух и смотреть. На стенах висели знамёна Бала, вокруг стояли свечи, горящие холодным пламенем, отовсюду раздавался монотонный вой… нет, пение… культисты, скрытые в тенях, молились, взывая к своему владыке. В неровное, изменчивое пятно света вошёл, отделяясь от безликой массы, альтмер, одетый в даэдрическую броню, в которую искусный мастер встроил камни душ. Альтмер… некромант с жёлтыми волчьими глазами на мёртвом лице. На голове сидел как влитой шипастый венец — тоже с камнем душ. И в руке — тоже камень душ. Когда альтмер подошёл вплотную, он дёрнулся всем телом, но тяжёлый равнодушный взгляд вновь приковал его к столу. Неподвижные бескровные губы зашевелились, раздался громкий, звучный голос, погребальной песнью зазвучала длинная магико-даэдрическая формула. В руке у альтмера, сухой и длинной, блеснул искусно выкованный кинжал. Этот блеск… казалось, он мог затмить солнце, если бы оно заглянуло в то проклятое место. Формула оборвалась, кинжал стремительно опустился вниз. Звук пробитой грудины, звук, вырвавшийся у него из горла, заглушил всё остальное. Взвился, расправив могучие крылья, первозданный ужас, закрыл своей тенью и знамёна Бала, и равнодушное альтмерское лицо, и сизый могильный туман, щупальцами потянувшийся от камня к глубокой ране на груди… Он почувствовал, как от него оторвали что-то. Что-то важное, что-то светлое, что-то, что прежде заполняло собой пустоту в клетке рёбер и сохраняло в целости… Свет померк. Свет, мертвый синий свет, ударил по глазам. В ушах звенело от крика. Кто кричал?... только захлебнувшись резким вдохом, он понял — это его, его крик… тут больше некому кричать. Или всё-таки есть? Он замолчал, но крики не стихали, только становились громче и отчётливей. Надо же… из всего возможного он вспомнил свою смерть. Единственное живое воспоминание, единственное, что было до Гавани — и вот такое?.. что же это за блядство?.. Кто-то определённо кричал. Послышался лязг, громкий топот, грохот… Он ощутил чужое присутствие и встряхнулся. Если какой-нибудь керл решил испытать удачу и открыл камеру, это шанс убраться отсюда подальше. Настороженно подобравшись, он поднял глаза, готовясь напасть первым. Но перед ним стоял не дремора.