Killer, Warrior, Caster

Солнце было в зените, окутанное пушистыми облаками, словно мягкой ватой. Ветерок подхватывал опавшие жëлтые листочки, разнося их на многие-многие мили. Кружил с ними в танце, словно на балу, где он статный кавалер, а они прекрасные дамы в пёстрых пышных платьях. Трава шумела под ногами, сломанные веточки хрустели под подошвой, потрескивая. Если закрыть глаза и прислушаться, то под гул ветра едва различимы трели лесных птиц, которые поют свои последние песни, прежде чем отправиться далеко-далеко за линию горизонта на поиски тëплого пристанища. Такой всегда была осень в наших краях. Лëгкая, тëплая, порой дождливая, но всегда цветная и красочная. Природа наделила нас огромным богатством, наградив людей, даруя всё, чего можно желать: прекрасное небо над головой, ночами расписанное мириадами звёзд, плодородную землю, пропитание и жизнь, полную необычных, занимательных и удивительных вещей. У детей в деревне не было забот: только веселье, гулянки допоздна, сбор тех самых листочков, складывание гербариев, игры в войну, где одни — храбрые солдаты, а другие — ведьмы, на которых идет охота. Всё было бы прекрасно, если бы эти ведьмы не были реальностью. Страшной, пугающей, но реальностью. Кто-то называл их ошибкой природы, кто-то говорил, что они отродье дьявола и танцуют с ним по ночам. Однако были те, кто называл их гришами — сильными, могущественными, способными изменить наш мир. Таких людей было чрезвычайно мало, их суждения высмеивали, иногда считали предателями, изгоями, сумасшедшими. Кто в здравом уме поддержит тех, кто отличается от основной массы? Именно поэтому те, кто был особенным, скрывались уже многие века, сбегая, гонимые страхом за свою жизнь. Родиться гришем — то же самое, что подписать смертный приговор. От таких детей отрекались, изгоняли, сдавали солдатам царской армии для дальнейших разбирательств, иногда даже собственноручно убивали. У гришей не было дома, не было пристанища, где бы они могли задержаться надолго. Если хочешь жить — то нужно бежать, а если хочешь выжить — то слиться с толпой, напрочь забыв о своих силах. Это было страшное время, в которое мне уготовано было родиться. Жизнь, полная опасных виражей, предательств, заточения и разочарования. Моя история началась до того, как гриши стали частью Равки — полноправными горожанами, а не пушечным мясом. Всё началось до того, как Тенистый Каньон стал барьером, разделяющим страну надвое. Прошло более пяти веков, но теперь я готова раскрыть правду, готова поведать обо всем.

***

На дворе стояло лето. Жаркое, знойное солнце палило днями напролёт. Дожди шли крайне редко, поэтому мама вечно жаловалась, что весь урожай пропадет, и зиму нам придется голодать. Но я не понимала, чем ей так не угодило солнце. Такие дни для меня были самыми приятными, ведь гулять под солнечными лучами было сплошным счастьем. Я чувствовала его тепло, считала себя его частью — упавшим на землю лучиком, маленьким и светлым. Хотя мама часто говорила, что я больше похожа на тень. Я могла носиться под знойным светилом целыми днями, однако загар совсем не приставал ко мне. Поэтому кожа оставалась бледной, тусклой, словно выкрашенной известью. Обзывательства, которыми в меня кидались так, словно слова — это камни, давно перестали задевать. Из них поганка — самое безобидное для маленького ребенка. Чёрные волосы никогда не выгорали, наоборот — поглощали лучи, захватывая их в свой плен. Но зато янтарные глаза плескались светом — чистым, неподдельным, ярким. Улыбка не сходила с моих губ, когда утром, едва начинал розоветь рассвет, мама брала меня на поля. Ведь я могла насладиться теплом светила сполна. Солнышко копилось во мне, иногда вырываясь наружу в виде тоненьких, горящих золотым огнем, нитей. Впервые они появились в темной комнате, когда мама уже спала, а я сидела на кровати, глядя на черноту за окном, и думала о том, как сильно я хочу стать таким же тёплым, светящимся солнцем. Ладошки начали сиять, искриться, излучать такой же ослепительный свет, как и дневная звезда. Однако стоило сжать ручки в кулачки — всё исчезло. Такое повторялось всегда, стоило мне подумать о том, что я могу стать солнышком и светить — не на небе, а на земле. Меня это нисколько не пугало, однако мама была в ужасе. В один из дней я сидела на полу, играя с тряпичной потрепанной куклой, подсвечивая её огоньками, которые струились из моих ладоней, не замечая, что за мной наблюдают. Мама всегда ходила тихо. Я даже не услышала, что она вернулась домой столь рано. Она стояла на пороге, прижав ладонь к губам, словно пытаясь не закричать. Её глаза были расширены, полны страха, волнения — все эмоций, которых я никогда не видела на её лице. Она могла смотреть на меня с улыбкой, могла прикрикнуть, но сейчас мне казалось, что она испугалась меня. Испугалась безобидных ниточек, которые исчезли, стоило сжать ладошку. Как только свет померк, мама бросилась ко мне, падая на колени и привлекая в свои объятия. Мама была сильной женщиной, всегда стояла за себя, за свою правду и за меня. Ни разу я не видела её слёз, грусти или печали, но почему-то в моё детское сознание прокралась мысль, что именно сейчас её броня треснула. И причиной тому была я. Даже самые сильные люди ломаются, словно прутики, стоит только найти слабое место. — Далия, пожалуйста, умоляю! Никогда и никому, слышишь? Никому не показывай это! — мама, словно в бреду, гладила мои волосы, шептала в макушку фразы, которые с трудом до меня доходили. Мне в голову даже не приходила мысль, что я делаю что-то запретное. — Я сделала что-то плохое? — Милая, милая моя, тебе нельзя этим заниматься. Нельзя, чтобы кто-то узнал о том, что ты умеешь, — продолжала она, раскачивая нас из стороны в сторону, как будто хотела убаюкать. — Это запрещено. Таких, как ты, убивают, а я не могу потерять ещё и тебя. Слишком рискованно, слишком… Мы потеряли отца, когда мне было всего два. Я совсем его не помнила, даже представить не могла, как же он выглядит. Прошло три года, но мама так и не оправилась, не стала жить дальше, а только отгородилась ото всех, стала нелюдимой, закрытой, с соседями общалась холодно, но со мной было всё иначе. Она говорила, что находила во мне своё спасение, после того, как папа погиб на поле битвы. Его убил один из тех, кого мы называли ведьмами. Люди, имеющие способности, выходящие за грани обычного понимания и представления. Я их боялась, сильно боялась, но при этом чувствовала, что я на них похожа — тоже имею способности — но не понимала всего. Слишком многое скрыто от детского взора, многие вещи, их осознание, приходят только с возрастом, с опытом. И лишь оступившись, можно понять, что иногда всё не так, как кажется на первый взгляд. — Я, как те злые ведьмы, которые убили папу? — спросила я, пожëвывая губу. — Ты не гриш! Запомни, ты не такая как они! — мама была в отчаянии, а я насупилась, совсем переставая понимать, кто же я на самом деле.

Ведьма? Гриш? Кто же я?

— Мамочка расстроена… — Нет, милая, нет, — мама поднялась на ноги, протягивая мне руку. — Рассказать тебе сказку? Я радостно закивала головой, принимая мягкую ладонь. Мама всегда была тёплой, в ее объятиях было спокойно, безмятежно, легко. Если бы тогда я знала, что это будут последние месяцы, которые я провела дома, то запечатлела бы каждый момент, проведённый с ней. Мама пахла лесными ягодами, мятой и свежей травой. Я любила смотреть, как она работает на поле, пока бегала в поиске бабочек. Тогда я не знала о том, что жизнь бывает несправедлива, не подозревала, что даже близкие люди могут предать, сделать больно. Я даже не думала, что хранить секреты умели не все, что за словами нужно следить и выбирать как преподнести информацию. Ошибка, которую я совершила, стоила мне всего: семьи, дома, друзей, нормальной жизни, свободы. По щелчку пальцев я безвозвратно разделила собственную жизнь на «до» и «после».

***

Тот день ничем не отличался от предыдущих: утро с мамой, разговоры обо всём на свете, предостережения, мольбы скрывать свой дар, а затем долгая прогулка, которая стала последней. Деревенские дети всегда были ко мне жестоки, относились к маленькой девочке с презрением. Но даже среди стада упëртых баранов есть белые овечки, которые примут тебя со всеми заморочками и проблемами. Собственно, так у меня и появился единственный в моей жизни друг, что был на два года старше. Он возился со мной так, словно я — его младшая сестра, а он — мой братик, которого у меня никогда не было и не будет. Он стал для меня спасением: защищал от нападок задир, выручал, вытирал слёзы, когда я разбивала коленки, катал на спине, заставляя заливисто смеяться. Степан, а для меня просто — Стëпка, носил хлопковые рубахи, засучив рукава гонялся за бабочками вместе со мной, а в конце, как это бывает, предал меня. — Стëп, — позвала я. — Ты мне друг? — Далия, ты спрашиваешь это каждый день, — буркнул мальчишка, оглядываясь на меня через плечо. — Да, я твой друг. Самый лучший друг. — И ты меня никогда-никогда не предашь? — Порвала куклу что ли? Давай я починю, — Стëпа повернулся ко мне, протягивая руку. Он строгал очередную косую игрушку, хотя ему строго-настрого запретили брать в руки нож. — Нет, Стëп, — надув губки, я огляделась по сторонам, высматривая, нет ли рядом людей. — Я показать тебе кое-что хочу. Только это большой секрет! Никому об этом нельзя рассказывать. —Опять твои глупости? — Да нет же! Просто пошли! Я схватила мальчика за руку и повела в сторону леса. Туда, где тропинки заканчивались, а деревья шумели, раскачивая своими макушками под завывание ветра. Там пахло хвоей, сыростью, мхом и свежестью. Когда мама брала меня с собой сюда, она рассказывала истории о вековых деревьях, которые когда-то были людьми — сильными, смелыми воинами. Но злые колдуны наложили чары, превратив солдат в обездвиженные ели, дубы и берëзы. Самый огромный дуб был местом, которое я запомнила навсегда. Под его кроной я раскрыла своему самому лучшему и единственному другу свой главный секрет. Именно тот момент разделил жизнь на две неравные половины. И если бы я только знала, чего мне будет стоить эта тайна, то не стала бы верить даже близким людям. — Идём, идём, — поторапливала я, желая как можно скорее показать, что умею. Для меня это было важно, ведь друзья должны хранить тайны друг друга. Например, я знала обо всех оплошностях Стëпы, за которые отец сильно бы его отругал, но молчала. — Далия, нам нельзя так далеко заходить! Нас же хватятся! — Ты же говорил, что тебе даже отец не страшен, разве нет? Вот и храбрец... Мальчик оглядывался по сторонам, словно боялся, что в чаще тёмного леса, где не ходят даже путники, нас могут засечь. Если меня тянуло в такие места, то Стёпа старался сбежать как можно дальше. Мальчик относился ко всему с недоверием, если не сказать с неодобрением, избегая всего, во что не верил и боялся. Мои глаза загорелись энтузиазмом, неприкрытым предвкушением демонстрации своих способностей. Я присела на мягкий мох, поправляя платье, а Стёпа остался стоять, все также воровато оглядываясь. — Ну хватит! Мы быстренько же, нас не будут искать, — с улыбкой на губах, сказала я, похлопывая по месту перед собой. — Садись ты уже, не стой пеньком. — Я не пенëк ! - буркнул мальчик, но послушно сел передо мной, поджав колени к груди. — Ладно, не дуйся. Просто смотри. Я подумала о том, что я солнце, которое освещает тёмную чащу, даруя лесным жителям тёплые лучи. Сложив ладошки лодочкой, я прикрыла глаза, представляя тоненькие горящие нити, поднимающиеся к небу. Пальчики начало покалывать, а значит у меня получилось. Стёпа сидел неподвижно, словно окаменел от увиденного. Его лицо стало бледным, он во все глаза таращился на мои руки. Мне казалось, что еще немного, и он закричит, поэтому я сжала кулачки, прикладывая их к груди. Непонимание и некое разочарование отразилось на моём лице, но я всё ещё молчала, выжидая хоть какой-то реакции. — Ты одна из них? Ты тоже испорченная? — Что? Нет! — Обычные люди не умеют так, Далия! — мальчик поднялся на ноги, смотря на меня свысока. — Ты тоже колдунья! Стёпа бросился прочь со всех ног, перепрыгивая через корни деревьев, руками прокладывая себе дорогу через ветви. Его реакция подняла во мне волну разочарования, на глазах выступили слезы, а на месте, где должно быть сердечко образовалась дыра размером с океан. — Да стой же ты! - закричала я ему вслед, но он меня не услышал, продолжая бежать, гонимый своим же страхом. Он не понимал, что своими действиями обрёк меня на погибель. А я и не думала, что в таком раннем возрасте можно чувствовать боль столь сильно. Детство — это период, когда у ребенка складывается своё восприятие мира. Он учится на ошибках, ведь лишь когда наступаешь на грабли, получая по носу, можешь извлечь урок. Я наступала на те же самые грабли не раз, но впервые получать затрещины больнее. Тогда я вернулась домой одна, плетясь нарочно медленно, размышляя, что же я сделала не так. Чуть позже я поняла, что именно люди делают не так, доверяясь другим, вверяя свою жизнь в чужие руки. Если бы у нас был хоть какой-нибудь запас информации о мире в начале пути, то совершать ошибки было бы не так страшно и рискованно. Но увы — мы приходим в этот мир, снова и снова повторяя горький опыт тех, кто был до нас.

***

Мама в тот вечер была на взводе, но причиной была не я. Она почти не заметила моего отсутствия, однако, поцеловав меня в макушку, почувствовала запах леса. — Гуляли в лесу? — спросила она, расплетая мою косу и готовя ко сну. — Да, немного, — грустно ответила ей я, забираясь в свою постель. — Думаю, что больше туда не пойду. — Почему же? — Там мне будет печально, — прошептала я, отвернувшись к стене, свернулась калачиком, и постаралась не думать, что мой единственный друг оказался слабаком и даже не стал меня слушать. — Я люблю тебя, звёздочка, — мама снова поцеловала меня, подбив под ноги одеяло. — Доброй ночи. — И я тебя люблю, мамочка. Я всегда спала очень чутко, любой шорох мог прервать мой сон. Тот день тоже не был исключением. Но если обычно меня будили птицы, то сейчас я слышала крики. Кричала мама. Топот людей, ржание лошадей, гам — всë это эхом отражалось в сонном сознании. Я поднялась, потирая глаза кулачками, а когда посмотрела в проход, то вскрикнула. Ко мне направлялись люди в мундирах, кто-то держал маму, скрутив ей руки за спиной, пока она вырывалась, крича ругательства, моля не трогать меня. Я испугалась, вжавшись в постель, будто бы она могла меня спасти. — Это ошибка! — вопила моя мама, пытаясь освободить руки, но её крепко держали, не давая и шанса освободиться из крепкой хватки мужчины. Физически слабая женщина с сильным, стальным характером — такой я еë и запомнила. — Это мы и проверим, — грубо ответил ей другой мужчина. Он подошёл ко мне, резко откидывая моё одеяло и пугая меня до ужаса. Он жёстко хватанул меня за руку, а затем я почувствовала боль, будто по моей коже пробежалось холодное лезвие. Это и правда был клинок. Когда людям делают больно, их тело напрягается — каждая мышца, каждый мускул противятся, стараясь сопротивляться боли. Когда делают больно гришу — он проявляет свою суть, свой дар. Так иногда поступают некоторые животные, стараясь отпугнуть своих врагов. Странное, конечно, сравнение, но суть одна и та же. На месте, где должна была образоваться рана и выступить кровь, появилось свечение. Ровное, размеренное, яркое. Как вспышка молнии, но золотого цвета. Свечение, похожее на лучик солнца, вырывающийся из моего тела. Лицо мужчины стало грубым, желваки выступили, губы скривились в брезгливой гримасе. Он жестом подозвал двух солдат, один из которых вытянул меня с кровати, закидывая на своë плечо. Я кричала и брыкалась со всей силой, что была в теле ребенка. Била кулаками по его спине, плакала, звала маму. — Прошу! Не забирайте еë, не забирайте! Её мольбы были тщетны, ведь у солдат есть приказ, против которого пойти нельзя — на этом и строится армия. Есть подчинëнные и командиры — и те, кто пришли за мной, лишь выполняли приказ. Под крики мамы и пристальные взоры соседей, с которыми я здоровалась каждое утро, мило улыбаясь, под ошарашенный вид Стëпы, который стоял там же, видя, как меня уносят из собственного дома, я покинула место, которое звала родным. Я не знала, что со мной будет дальше. Не знала, останусь ли в живых. Но точно поняла — друзья тоже предают, также лгут и всегда могут повернуться спиной, оставив погибать среди пустыни. Это был мой первый урок.

***

Спустя несколько часов, меня увезли в место, которое солдаты между собой называли “locum cruciatum”. Иногда они переговаривались на непонятных мне языках, но перевод их слов я узнала намного позже. “Место пыток” — так назывался базирующийся неподалеку от столицы штаб солдат царской армии. Там, в одной части здания, над гришами ставили опыты, а в другой — спокойно готовились солдаты, тренируясь, оттачивая боевую подготовку. Строение одно, назначения совсем разные. Меня спустили с лошади, словно я была мешком, который можно бросать из стороны в сторону. Я давно перестала плакать, всю дорогу лишь смотря перед собой, но ничего не видя. Сознание ребенка, ещё совсем неокрепшее, можно легко пошатнуть, сломать, внушить совсем неправильные вещи, заставить думать так, как угодно другим. Слишком просто внушать детям, подавлять их, перестраивать. Именно здесь этим и занимались, однако не все дети были для этого пригодны. Лишь совсем крохи, как была я, и младше. То место, куда я попала, было пугающим, ужасным. Один только вид “ Места пыток” заставлял волосы вставать дыбом. Стены из серого, мрачного камня, деревянные ставни в части, где располагались казармы, и абсолютное их отсутствие в части, куда вели меня. Лишь маленькие отверстия, шириной с две взрослые ладошки. Добровольно я бы в жизни не согласилась туда вернуться, но тогда меня тащили силком, заталкивая в одну из комнат и закрывая дверь на замок. Тесная каморка, тëмный, грязный пол и кушетка у стены, на которую я еле забралась. Она не была предназначена для детей, только для взрослых, но я смогла залезть. Морщась, я легла, скинув подушку и одеяло на пол, как можно подальше от себя, чтобы не чувствовать ужасного запаха, исходящего от них. Пахло гнилью, сыростью и плесенью, что ещё больше усугубляло моё состояние. Хотелось раствориться в этой печали, стать ее частью, перестать существовать. Однако даже у слез есть предел. Ребёнок, у которого отняли мать. Девочка, потерявшая всë из-за своей же глупости. До чего же бывают доверчивы дети в таком возрасте… Я не заметила, как задремала, свернувшись калачиком возле стены. Даже жёсткий матрас не мог помешать отправиться в царство снов, уйти как можно дальше от тёмной комнаты, где меня держали. Во сне я видела маму. Она стояла на пороге нашего дома, звала меня, кричала моё имя, но не могла докричаться, хоть я и стояла прямо перед ней, тянула к ней руки. Мама не видела меня в упор, словно я была тенью, призраком, которого обычному человеку не увидеть. Отчаяние накрыло меня, страх душил, будто петля, накинутая на шею. Я не понимала, что меня ждет дальше, как мне жить без мамы. Дверь отворилась, неприятно скрипнув петлями. От этого звука я открыла глаза, подскакивая с неудобной кушетки. В комнату вошел мужчина в годах, захлопнув дверь, словно я могла выбраться и сбежать. Такие мысли посещали меня, но я понимала, что идти мне некуда. Я даже не знаю, в какой стороне мой дом, и сумею ли я его найти. Мужчина был в годах. Его седые волосы казались мне похожими на серебряную шерсть животного. Глаза почти чёрные, как угольки, выделялись на бледном лице. Он принёс с собой стул и, поставив его напротив, сел, закидывая ногу на ногу. Его взгляд бегал по мне, изучал, исследовал, как будто я была диким волком, пойманным в лесу. Я нахмурилась, смотря на мужчину исподлобья, склонив голову на бок. В моей голове всплыл единственный волнующий вопрос, который я тут же озвучила. — Вы убьëте меня? — Ты думаешь, что я здесь за этим? — усмехнулся мужчина, щуря чёрные глаза. — А разве нет? — Хорошо, начнем с начала, — он протянул мне свою большую, морщинистую руку, словно предлагал дружбу. Но у меня закралось сомнение, что его намерения столь прозрачны. — Меня зовут доктор Малкин. Я работаю здесь, чтобы помогать таким девочкам как ты. — Мне не нужна помощь! — выкрикнула я, отворачиваясь от странного лекаря, который лечит здоровых людей. — Тебя ведь зовут Далия? — я кивнула, скрипнув зубами. — Хорошо, Далия. Я объясню тебе кое-что. Мужчина встал, прошелся до запертой двери, постучав три раза. А когда дверь открылась, он принял из рук солдата какой-то сверток. Когда дверь в очередной раз захлопнулась, доктор Малкин вернулся ко мне, разворачивая тряпичный клубок. Мои глаза расширились, когда я увидела, как сверкнул шприц, зажатый между пальцами. Жидкость имела насыщенный бордовый оттенок, пузырясь в маленькой ёмкости. — Помощь — это то, что я оказываю тем, кто в ней нуждается. А ты, моя милая, нуждаешься во мне. Ты ведь знаешь, как поступают с гришами в Равке и других государствах? Конечно знаешь, — сказал он, не дожидаясь моего ответа. — Об этом рассказывают детям с пелëнок. Но тебе дали шанс. Ведь ты не такая, как остальные. Ты не гриш, Далия. Я не верила его словам, ведь точно знала, на что способна. Я была уверена, что это какая-то глупая игра, ведь мне не нужна была его помощь. Однако моего мнения никто не спрашивал. Малкин медленно приближался ко мне. С каждым его шагом я чувствовала, как кровь в висках пульсирует, сердце стучит с бешеной скоростью, а дыхание учащается. Мужчина схватил меня за руку, больно обхватив хрупкое запястье, причиняя дискомфорт. Я вскрикнула, когда металл шприца коснулся моей кожи, а игла проткнула тонкую оболочку, попадая в вену. Жидкость медленно перетекала с ёмкости в моё тело, расслабляя все мышцы, делая рассудок мутным, путая мысли и притупляя чувства. Прежде, чем я отключилась, я услышала голос Малкина. Он звучал как-то глухо — словно в уши залилась вода. — Поспи, Далия, - доктор уложил меня, поглаживая по волосам. — Утром всё будет по-другому. Всё станет иначе. В голове было пусто. Мысли испарились, словно разум меня покинул, а память скрыли за прочной металлической стеной, закрыв к ней доступ. Тогда я думала, что мои воспоминания ко мне не вернутся, останутся для меня навечно забытыми. Но спустя время я пойму, что всегда есть якорь, всегда есть крючок, за который сознание хватается, чтобы не потерять все окончательно.

***

Я села на кровати, свесив ноги и осматриваясь по сторонам. Комната в коричневых тонах, очень похожая на казарму, хотя, откуда мне было знать, ведь я ни разу там не была, но почему-то эта ассоциация пришла мне на ум в первую очередь. Постель была мягкая, пахла лавандой и травами, а гладкая ткань щекотала кожу. Сама не зная почему, я улыбнулась, откидываясь назад на подушку. Я даже не знала, где нахожусь, но чувствовала себя абсолютно нормально, словно находилась у себя дома. Но как же я ошибалась. В комнату вошел Малкин, заложив руки за спину. Его лицо сияло, словно он выиграл в ежегодную лотерею. — Как себя чувствуешь, Далия? — Хорошо, — я спрыгнула с постели, вертя головой по сторонам. — А где это мы? — Это теперь твоя комната, твой новый дом, — мужчина прошелся вдоль окон, остановившись возле одного из них. Я подлетела к нему, зацепившись за спинку кровати браслетом. Браслетом? Я удивленно смотрела на свое запястье под всеми углами, склонив голову на бок. — Нравится подарок? — Это мне? — я смотрела на Малкина снизу вверх сквозь пушистые ресницы. — Да, это тоже твоё, — он подвел меня ближе к окну, которое выходило на внутренний двор, заполненный солдатами. Они были похожи на муравьёв, которые копошились в муравейнике, бегая туда-сюда. — Видишь всех этих людей? Однажды ты станешь такой же сильной, как и они, будешь тренироваться наравне с ними, но всё равно будешь лучше них. Сильнее, быстрее, внимательнее. Ты станешь отличным бойцом для нашей армии, которая будет расти, а ты встанешь на её вершине, помогая очищать наши земли от гришей. Ты наше будущее, Далия, и как только будешь готова, то начнешь свои тренировки, чтобы стать лучшей версией себя. Именно в тот день в мою голову вбили, что я должна ненавидеть гришей. Именно тогда я стала другой, позабыв истинную суть. И это было лишь началом моего длинного пути.