Снова и снова

«Ты чего раскис?» — вопрошают они, когда я пробираюсь к полутёмному угловому столику в кофейне, от отблесков изжелта-белых лампочек к блёклым ломтям света, падающим от пары светильников. «Совсем нос повесил», — приговаривают они, когда я склоняюсь над чашкой американо без сахара, помешивая его ложкой. Ерунда. Всем плевать. Вот это я себе, конечно, надумал. Я такой же посетитель, как и людишки за абсолютно каждым столиком здесь, и кому какая разница, что написано у тебя на лице или какой кофе ты заказал. Не могу подобрать описание к тому, что сейчас внутри меня разливается, обжигая не то огнём, не то арктическим холодом. Это было столько лет назад, а в моей памяти осталось такое ядовитое пятно, которое не заживает и напоминает о себе ежегодно. И именно тогда, двадцать пятого июня, я становлюсь самим мраком. В одночасье разгневанным и печальным. Злой исключительно на самого себя за неисправимую ошибку, проклятый, и на грани слёз потому, что отпустил. Моя бывшая жена знает, куда пропадает её задетый потерей муж и по совместительству отец троих детей. Пожалуй, у каждого есть та самая любимая вещь. Виниловая фигурка, к примеру. Вот проходит время, и вы начинаете замечать, что вам кое-чего недостаёт — как раз-таки той самой безделушки. Сломя голову, вы перебираете все закрома, однако даже на след не нападаете. Вещица пропала. Бесследно. А теперь закройте глаза, разместите руку на груди, глубоко вдохните и представьте на месте мелкой фигурки живую душу. Человека со своими чувствами, эмоциями, привычками и прочем ему присущем. Хотя, нет, мой человечек исчез не без причины. Я сам прогнал его от себя. Тот повиновался. И с тех пор я его не видел. Унёсся, точно ветер. Испарился, точно дым от сигареты. Сохранились некоторые прибамбасы, хранящиеся в скромненькой деревянной шкатулке. Первая — железная пуговица от его пальто, отвалившаяся во время нашей прогулки по лесной тропе близ Уолната, городишки в штате Иллинойс. Убежал он раньше, чем я достал иглу из швейной коробочки и пришил её на место. Вторая — его скетчбук. Маленький такой, карманный. Помню, я сидел на кровати, сложив ноги по-турецки, а он усаживался на стул возле открытого окна и рисовал, рисовал, рисовал что-то. Лишь я просил изобразить меня, хотя бы небрежно, самыми лохматыми линиями, он давал мне щелбан и отправлялся на крыльцо, курить по одной. Карман его джинсов всегда был натянут по форме пачки ядрёных Camel. Третья — разорванные пополам билеты на несостоявшийся концерт. В одном из подвальных клубов Уолната планировала выступить начинающая группа из четверых парней и девчонки на ударных, но шоу пошло коту под хвост — устроив шмон заведения, копы за складом алкоголя нашли склад наркоты. Ходила молва, что после ареста владельца и прихода нового молодые панки зажгли на той сцене. Наконец, четвёртая — клочок фотографии всё оттуда же, из Иллинойса, снятой на ретро-камеру. Перед растущими в облака елями я стою с ним, приобнимая его за плечи, с которых спадали чёрно-серые вязаные ленты полосатого шарфа. Его глаза зажмурены, мои скрыты за солнцезащитными очками, но объединяют нас улыбки. И вокруг сплошь лес, зелень, глушь. Ниже наших плеч у снимка лишь рваный край. Н-да, он и к нему руку приложил. Его личико. Такое симпатичное, ясное, искренне. Ни за что бы не ранил его в душу, думал я, проживая момент. Выпустив в итоге что? Свой дикий холод, неконтролируемую злобу. И лишился его. Вина лежит тяжёлым камнем. Исключительно моя вина. — От кого это? — спросила однажды Джам, наводя на чердаке порядок. У меня спёрло дыхание. Я вырвал у неё шкатулку, прижал к себе и рявкнул что есть мочи: — Убери лапы!.. После чего живо исправился, рассыпаясь в извинениях перед женой. Ведь так я обошёлся с ним. — Ты ничего не стоишь. — Вытри сопли, тряпка. — Выметайся. Услышь мои детишки, не поверили бы. Не поверили, что их папочка, добряк в татуировках с головы до пят, повёл себя, как законченный мудак с тем, кто бы и мухи не обидел. Американо оседает горьким привкусом на языке. Чашки недостаточно. Окликнув официантку, милую девушку с румяными щёчками, я повторяю заказ, а заодно беру масленый круассан и слойку с яблоком. Он ни за что бы не отказался от кофе и горячих булочек. — Мистер, можно? — боязливо спрашивает официантка, кивая на пустое место рядом со мной. — Просто Фрэнк. Что вам нужно? — во взгляде девчонки играет резкое любопытство. — По сути, мне не должно быть дела, но… почему вы так несчастны? О, начинается. Вот болтушка, у неё коллеги и полный зал людей, будто бы заняться больше нечем. Поднимаясь из-за столика и держа курс к двери, за которой виднелся руль моего припаркованного велосипеда, я мимоходом кладу в кулачок девушки немного центов, опускаю четвертак в урну для пожертвований в фонд по спасению бездомных животных, — на этом свете хозяев заслуживают все кошечки и пёсики. Чего я только не заслуживаю… Не считая прощения. Кто знает, может, он, беглец мой, обитает на другом уголке земного шара. А может, и вовсе ушёл из мира. Тьфу, сплюнь за плечо, сядь на велосипед и катись отсюда, нечего накручивать, возмущалась моя другая сторона. Мне должна быть чужда и противна мысль о том, что он умер. Колёса тёрлись по полупустому тротуару, присыпанному окурками. Я смахиваю слёзы, вращая педали, свежая выпечка стучит в корзинке на руле. Не видно людей, только их полуразмытые очертания на пути. Слишком быстрый. Тороплюсь домой, где в мою компанию с терзающей грустью не вмешается ни одна левая душонка… …Хрясь! Мгновенная чернота, удар об асфальт. Велосипед накрывает меня сверху, а близ своей головы я вижу носы ботинок и подвороты мужских штанов. Поднимаюсь, отряхиваюсь, оглядываю сверху вниз того, кого сбил, когда же тот, ползая на коленках, подбирает подле себя ключи и скидочные карточки. Собрав всю мелочь по кулачкам, незнакомец передаёт её мне и недовольно бурчит, приглаживая густоватую бровь: — Осторожнее на дороге, умоляю, — в самом деле, кому нравится, когда его на скорости сбивает велосипедист. — Я цел, сам-то как? — Фантастически дерьмово, — приемлемо ли, что я запрыгиваю на сидение и, как ни в чём не бывало, качу к перекрёстку, где поворачиваю за угол и более не оглядываюсь на того мужичка? Да вполне. Он мог торопиться по своим делам, я езжу по своим… Вид его был, однако, чудным. Сальные патлы, свисающие до плеч, футболка со Slayer, распахнутая зелёная рубашка в заплатках и рваные на коленках узкие джинсы. Лицо я тоже припоминаю: румяное, с небритостью, поджатые губы, а глаза, в точности как у моего воспоминания, зелёно-карие. Верно, от вида этих омутов мне сделалось радостно и дурно. А его усталый бархатный голос воспроизвёл в голове те шептания, что беглец твердил мне. Моя память сильна, раз уж в ней столько отпечаталось. Бывают же банальные совпадения, так возвращающие в Иллинойс, к нему, когда рука об руку мы бежали от его неугомонной семейки в городок, где нас никто бы не хватился. Меня всего сжирает тоска? Сжирает. Я позвонил бы Джамии, Эвану или хотя бы рабочему коллеге, у которого завтра день рождения, но у них и без моего забот навалом. Впрочем, Джам вовсе не приходится набирать. Сидя на кухне, я поднимаю трубку. — Папочка! Блестяще. Это одна из моих дочерей. К ней вскоре присоединяется второй, точно такой же визгливый голосок, а уточнить, куда подевался Майлз, я не успеваю — мама забирает телефон у детишек: — Дорогие, я скоро вернусь, только погодите. — Чёрт, — судя по щелчку замка, она уходит. В кладовку, как всегда? — Я же просил не отнимать у них телефон. — С тобой всё хорошо? — Идеально, — а с ним был бы просто праздник. Или хотя бы с какой-нибудь крохотной весточкой о нём. — Врёшь, врёшь, не уйдёшь, — произносит Джамия нараспев. — Фрэнк, мы сто один раз это обсуждали: что в прошлом, то в прошлом. И я тебя понимаю как никогда, ты любишь его, сколько бы лет назад его не отверг. Но он преграждает тебе путь к будущему. Выдыхаю. К глазам подкатывают не первые и не последние слезинки. — Это выше меня. Не брошу, пока не извинюсь. Хоть перед ним, хоть перед его могилой. Джам затягивает речь. Классика по жанру. Воспоминания вытрясут из тебя всю душу. Убьют. Извинись напоследок, соберись с силами, отпусти. И со мной ты, вроде, не так держался за него, но тут уже без толку. Какого дьявола мои только ввязались… Захочется — приезжай ко мне и детишкам, наши двери всегда открыты. Напоминание: я бы не развёлся, но родственники Джам внесли свою лепту. С самого начала поглядывали косо, а как дети подросли — тут же собрались в один змеиный клубок. Коллега кормит меня семейными историями с участием жены и дочерей — я выставляю кулаки. Зависть — сволочь. Поставив точку на нравоучениях, она передала телефон детям. У меня есть любящие люди. На расстоянии, пока что непреодолимом. Я зависаю в здоровом доме, перешедшем по завещанию, со своей собакой, самым преданным другом. Звук сообщения. Чёрным по белому на экране высвечивается: «Майкиуэй». Забыл поставить пробел, когда вбивал контакт, но так хоть можно поржать. Тайна века: имеет ли он отношение к тем Уэям, к которым относился мой беглый парень? Вздор? Истина? Уэй — фамилия не такая уж и редкая, по всей Америке можно насобирать по чуть-чуть. «Привет заходи завтра пораньше если сможешь поможешь мне с готовкой» Ему-то одного обеда с моей пастой хватило, чтобы впечатлиться. Кто-то из членов его семьи отметит день рождения, кто именно — загадка. С памятью на даты у меня худо.

«Много ли придётся готовить и на скольких?»

«Я, жена, старшая дочка, её подруга, мой старший брат и ты. всё», — приходит минуту спустя. Заготовленный мною подарок неряшлив лишь на вид. Где-то я наслышался, что в Диснейленд можно пройти по довольно старым билетам, и — о чудо! — на моём чердаке были они в количестве пяти штук. Моя тупость превзошла все пределы, когда я, собираясь взять хлебницу, взял памятную шкатулку — так и знал, не надо было оставлять её здесь перед работой. Открываю. Всё то же. Пуговица, скетчбук, потёртый текст на билете и фотокарточка. Он смеётся с обрывка бумаги.

***

Воздушные шарики на заборе? Бантики на двери? Бумажные колпаки-конусы, раскрашенные в фейерверки и конфетти? Из удивления от обилия праздничных штучек меня выводит Майки, хлопая по спине. Они крупно подготовились! — Понимаешь, можно было и без этого, но девочки выиграли своё. Она, кстати, сейчас в саду с Кеннеди, Ро ещё стоит поискать. Прикинь, на Рождество она заплетала спящему братцу косички. Люблю их!.. — что ж, это… милейшая и сумасшедшая семейка. Кристин, она же именинница, оказалась очень приветливой, устроила мне небольшую экскурсию по дому с малышкой на руках. Теперь знаю, куда ходить, зачем, и куда без разрешения хозяев носа не сунуть. В подвале у них хранятся вина всяких видов, а спальня на втором этаже, первая по счёту от лестницы, принадлежит тому самому братцу, чьё имя Уэи не торопились раскрывать. Всё у них убрано, вытерто до последней пылинки, полы вымыты до блеска. Великолепно и снаружи, и внутри. — Мэри-Эллен не придёт, срочно отправилась в Черри-Хилл, — сообщает Кристин, приходя с улицы. Маленькие девочки в гостиной. Майки со скрежетом зубов отдирает бекон со сковородки. Я бренчу жирной посудой в раковине. И краем уха слышу, как прогибается лестница под чьими-то ногами. — И слава богу, одной подружкой-болтушкой меньше. И слава богу, что он не сломал себе ничего вчера, сбитый велосипедом. Моим, блять, велосипедом. Эти лохмы, заплатчатая рубашка и глаза выдали его с корнем, да и он в момент опознал меня, как гонщика. Старший брат подоспел, все в сборе. — Хочется верить, что сегодня тебе не фантастически дерьмово, — ворчит он, складывая руки на груди. — Праздник, как-никак. Я хлопаю ресницами, как будто на призрака нарвался. Из его голоса не пропадают те же нотки, мягкость, и из его уст даже ворчание звучит, как урчание большого и нежного кота. — Хоть слыхал, кто он? — шепчет Майки мне на ухо. — Художник и сценарист. По части комиксов, — начинает он представляться и, хм, с чего бы мне оценивать его известность? Потребует записаться в его фанаты? Представляется потихоньку, деталь за деталью. — Из Калифорнии. Джерард, Джи — как угодно, но, ради всего святого, не мистер Уэй. Очнись. Это совпадение. — Фрэнк? Спасибо, запишу в заметки, — братец цокает языком. Держись. Чудес не бывает. Не тянись к нему. Не задавай ему вопросов про Иллинойс. Дождись, и секрет сам раскроется. Не беги вперёд паровоза. Тот Джерард Уэй, то бишь мой, и этот, точно небо и земля. Из прошлого — стройный, с синяками под глазами. Его задумчивость, его внутреннее необычное сияние. Сегодняшний же — располнел, но заявлять, что он себя запустил, было бы свинством. Чувствует ли он себя комфортно в своём теле? Понаблюдать бы за ним, да поболтать с ним. — Вот ты и встретился с дядей наших девочек, только не бери в голову, — просит Кристин. — Он ещё с утра не проснулся, ходит надутый. Даже шоколадному тортику недоволен. Ничего, побегает немного в саду и поживеет. Вернись за плиту, соус передержишь. Когда с кухонной суматохой покончено, а моя паста по бабушкиному рецепту занимает пять тарелок плюс половину кастрюли, ко всем присоединяется и Джерард. Малышка Кеннеди оказывается ещё какой непростой, поднимая визги каждый раз, когда с ней играют в самолётик ложечкой овощного пюре. А впрочем, мне ли не знать, что такое дети и их хотелки. Этот ребёнок спокойно кушает, лишь когда наступала очередь Джерарда пытаться кормить её. — Ничего удивительного. За что только его малышня не любит. И супергероев рисует, и такой сладкий пухляш… Ай! За что? — Майки не даёт закончить брат, который лягает его ногой под столом. — Простите за такое посреди трапезы, но Сладкий Пухляш — это тухлый сэндвич с тунцом, с которым мы с другом путешествовали в фургоне по всей Америке, — тут даже Роуэн на коленках у мамы морщит носик: — Фу-у-у, старая рыба! Дядя, ну зачем? Джерард без капли стеснения возвращается к Кеннеди с новой ложечкой пюре. — Майки, хоть ты должен помнить, я тысячу раз умолял не называть меня так! — Крис, ты в порядке? — осторожно спрашиваю я у матери сего безумного в хорошем смысле семейства. Та смеётся, прикрывая розовые губки ладонью. — Пожил бы ты с нами денёк-другой, понял бы — обычная для нас история. Джерард приезжает по праздникам, в остальном отсиживаясь в Лос-Анджелесе. Без него здесь веселья тоже хоть отбавляй. У каждого Уэя свои тараканы, и, несомненно, я в это влюбился. Сперва я ощутил неуверенность, ступив на их порог, но теперь оторваться от них не могу. И, кстати, насчёт веселья. Подарок ждёт своего часа в моём рюкзаке. — Хэй-хэй, давайте, я вас кое-чем удивлю? — Конечно! Мы любим подарочки, так? — непонятно, ожидала ли Кристин ответных радостных возгласов. Все, кроме, разумеется, Кеннеди, ограничились улыбками. — Тогда открывайте и смотрите. Я читал, они до сих пор действуют. О мой бог. Стоит мне чёрт знает зачем спросить, как им такой подарок — видно же, они в восторге, — меня накрывает волной обнимашек. Боже, теперь я пахну женскими цветочными духами и яблочными карамельками от Крис, и кофе вперемешку с корицей — из-за братьев. — Дядя Фрэнки, оставайся у нас на долго-долго! — возможно, в волшебной сказке я не отказался бы от предложения Ро. — Ты крутой! Куда больше меня сейчас бы привлекло предложение познакомиться поближе. Не чьё-нибудь, а Джерарда. Потому что разве бывает такое в полной несправедливостей жизни? Перед ним я бы упал на колени, раскрыл шкатулку и отчаянно закричал, моля о прощении за всё сказанное. Сгрёб бы в объятия, поведал, как изменился и хранил воспоминания в сердце, в деревянной коробочке, горевал каждый первый летний месяц… — Спасибо, солнышко. Обязательно посетите парк, как только твоя сестрёнка подрастёт, — чмокая Роуэн в лоб, я замечая Джерарда, определённо выбирающего момент, чтобы по-тихому удалиться. Угадать было проще простого. И, в общем, как только начинаем убирать со стола, он куда-то выскакивает. Под предлогом «выйду покурить» я отправляюсь за ним. Я встречаю его на заднем дворе. Еле перебирая ногами, он идёт к качелям. Вокруг него серой тучей вьётся внезапно вылезший из куста кот, изящно прогибаясь в спине. Заглянув за плечо, Джерард усмехается: — Преследуешь? Зачем выкручиваться, если легче признаться? — Угу. — Как открыто… Апчхи! Габриэль, свали, у меня аллергия, — хвостатый, подвинутый Джерардом, перебирается ко мне. — Он соседский. Я хоть и фанат кошек, но жуткий аллергик. У меня живут два кота с короткой шерстью. А, и я не делаю прививки. Боюсь иголок. Так какого ты шатаешься за мной по пятам? — Кажется, будто мы встречались раньше. Идиот, каких поди и поищи. Сразу, с широкой ноги иду разжёвывать тему Иллинойса… Ладно. Погляжу, что он сделает. На Джерарде ноль эмоций, он взглядом изучает меня. Так со своим ли Джерардом я столкнулся? — Возможно. Уж в интернете ты обязан был на меня натыкаться. — Извини, но нет. Сто лет не лез в индустрию комиксов и прежде понятия не имел, кто ты такой. Что теперь? В ноги упасть? Ботинок поцеловать не надо? Знаменитость, гм… Наглядный пример моего умения всё портить. Научите эту особь человеческого вида думать, прежде ворочать языком. Я почти на него наорал. Похоже, у него лёгкий шок. — Напугал… С чего так грубо? Что я сделал? Фрэнк, учти, я боюсь резкости. — Да ничего… прости, нечаянно вырвалось. Я в целом не грубиян, просто временами взрываюсь, — и однажды взорвался на тебя. Или не на тебя. Какая, нахуй, разница, омерзителен сам факт того, что из меня лезет всякое дерьмо, мои извинения принимают и через время я снова плююсь грязью. — Не накручивай себя, всё хорошо. На качелях прохладно, присядем? С трудом верится, что Джерард также быстро отошёл, как испугался. Улыбается уголками губ, как ни в чём не бывало. Признаётся, мол, планировал прохлаждаться вне дома в одиночку, однако моё общество ни капельки не мешает. — Можно полюбопытничать? — обращается за разрешением Джерард с хитрой искоркой в глазах. — Валяй. Качели медленно ходят туда-сюда, еле слышно скрипя. Габриэль — признать, оригинальное имя для кота, — барахтается в траве, следя за нами красивыми изумрудно-зелёными глазищами. — В Нью-Джерси я бываю, как тебе наверняка сказал брат или Крис, лишь по праздникам. Дни рождения, Рождество, день Независимости и прочее… А ты, надо понимать, особо отсюда не выбираешься. Тогда где ты будто бы виделся со мной? — Западнее Эн-Джей. То ли Пенсильвания, то ли Иллинойс. Он был один в один как ты… или точно ты? В голове перепуталось. — Сильно сомневаюсь о Пенсильвании, — задумчиво поднимая взгляд вверх, Джерард накручивает на палец прядь волос с редеющей сединой. — Зато касательно Иллинойса… Да, давай. Продолжай в том же духе. Пазл встаёт на свои места. — Это был Чикаго? Я заглядывал в прошлом году, помню-помню! — вот же… удача отворачивается. — Тебя случайно не заносило в магазины комиксов? Ну, что? Холодно, Горячо? — Теплее. Но я останавливался в Уолнате. Знакомо местечко? — Какая-то глухомань вдали от большого города? Так далеко не уезжаю. Походу, тебе повстречался мой двойник или типа того. За много миль от бетонных джунглей, полагаю, хорошо. Ага. Так потрясно, что я никогда, ни на каких условиях не вернусь в Уолнат. И Джерарда туда не затащу. Треклятая глушь. Горите в аду, национальный парк, домик на лесной опушке и городской клуб. От города должны остаться лишь значимые крупицы моей памяти, а улицы, здания и лес — обратиться прахом. Бесценная шкатулка сохранит в себе всё необходимое от грёбаного городишки. — Для всех по-своему. Мне не понравилось, — считаю, довольно про Уолнат. Надо сменить тему. И это всё-таки не тот Джерард. С ним не за чем пытаться разгребать мои проблемы. — Закрыли лавочку. Расскажешь ещё что-нибудь о себе, мистер знаменитость?.. За час болтовни о том о сём я убедился — Джерард чертовски классный. У нас есть схожий музыкальный вкус, увлечения, — «Фрэнки, отстань, я явно хреново играю на гитаре по сравнению с тобой!» — некоторые общие любимые фильмы и книги. Кроме кошек у него живут белки, хотя они второстепеннее. А в его кабинете, судя по фотографиям с телефона, красуется на зависть разнообразная библиотека комиксов, пластинок и коллекция фигурок. — Ого, у тебя все томы Акиры? Моё любимое аниме, мангу не читал… А это кто? Вон, правее от тебя, — я указываю на странную носатую игрушку. — Огурец. Вернее, его зовут Супер Огурчик. Бабушка подарила, когда я слёг в больницу в девять лет. Чуть не забыл прихватить его с собой, переезжая от родителей. — Сколько у тебя вещей с историей? — Мне бы помнить. Также нас объединяет нечто посерьёзнее, то есть семейные дела. В результате некоторых событий мы оба живём одни, но у Джерарда случай гораздо плачевнее. Как бы он не ненавидел ворошить эту жизненную часть, передо мной посчитал важным открыться. — Что? Где, говоришь, твоя дочка? Вам запрещено видеться? — свою с Джамией ситуацию я ещё перевариваю, однако до чего же низко он опустился… стоп. Главное опять не накричать на него. Он раскладывает мне по полочкам, что и как творилось. Причиной всему стало поведение Майки, который плотно сел на наркотики. На фоне этого Джерард пристрастился к спиртному, чего не оставила без внимания жена, и… до того, как он слез с алкоголя, а брат очнулся от комы, его отгородили от ребёнка. Выше всех его желаний одно — вновь очутиться рядом с Би, вот только, отрезает он, зажмурившись: — Линдс такого не допустит, сколько бы я не делал попыток с ней договориться. Извинения приняты, но она остерегается меня и, должно быть, давно выставила в глазах девочки не лучшим вариантом в качестве отца. Скажи честно, — разглядывая носы туфель, Джерард вкладывает ладонь в мою, крепко сжимая, — я плохой человек? И ему тоже есть, за чем гнаться. Чья-то цель — найти давнюю пропажу, у кого-то — воссоединить семью. По-настоящему плохие люди существуют, но мы с ним не из таких. Мы из разряда тех, кто крупно навредил себе и другим, и бьёмся ради исправления роковых ошибок. Воистину ужасные люди не осознают тяжести их деяний. Херня, вроде трудного детства, что-то объясняет, но не оправдывает. — Ни в коем случае. Не для Майки и Крис, если они рады видеть тебя. Не для меня. Оставь слёзы подушке, лучше съешь сладенького. Знаешь, тебе припасли кусочек шоколадного тортика. Принести? Джерард лезет обниматься, и по сравнению с еле заметными обнимашками на вручении подарка, тут он сжимает меня до хруста в рёбрах. — Пожалуй, ты прав, — это вам не грозный здоровяк, это пухлый, ласковый котёнок. — В чём же? — Больше мне не фантастически дерьмово.

***

Сидя на пуфике в прихожей я вожусь со шнурками кроссовок, которые из чисто белых стали серыми в грязную коричневую крапинку. Готовка блюд и прогулки закончились. За день меня протащили по всему и так известному мне каждой улочкой Бельвилю, однако с Уэями, само собой, на прогулке было не заскучать. В этом году, цитирую Майки, «Крис попросила не тащить её из пригорода, скажем, в тот же Ньюарк». Пока они, сладкая парочка с двумя малышками, безостановочно фотографировали красоты парка и щёлкали селфи, я прогуливался туда-сюда рядышком. Джерард всякий раз, когда отлучался, приносил с собой мороженое с радужной посыпкой или сладкую вату из тележек. — Дети, с едой играть нельзя! — Майки заходится в приступе смеха, глядя на меня, что случайно въезжает носом в пышное сахарное облако, которое Джерард собирался мне передать. На кончиках волос и в бровях остаются ошмётки карамели. Очевидно, недолго размышляя, Уэй-старший специально повторяет за мной и показывается из-за клубов ваты с розовыми клочками на щеках… Я попросил не провожать до калитки. Пусть они укладывают спать малышек и сами идут на боковую. Закрывая за собой дверь, шагаю по дорожке под пение неизвестной пташки и шорохи в листве, как вдруг меня зовут на полукрике: — Фрэнк, подожди! — Джерард, успевший переодеться в пижамные штаны, в домашних тапках, на носочках ко мне приближается. Что-то срочное? — Твою, зайди внутрь. Вечера холодные, тут тебе не калифорнийское побережье… — не малое дитя, но есть, за что ругать. — Быстрее давай, простудишься. Чего? — Как насчёт встретиться через полтора часа на центральной площади? — на одном дыхании тараторит он, извиняется, — собственно, за что? — и широченными шагами делает от меня ноги. Как бы выразиться… матерь моя родная, кто-нибудь, огрейте меня по башке с размаху. Я не согласился на прогулку. И отказываться, кажется, тоже не стал. То есть, не успел. Джерард же скрылся с глаз долой. Придётся возиться с ним в личных сообщениях, — мы обменялись Инстаграмами — чтобы отменить свидание. Как иначе это назвать. Почему именно я? А ежели отвертеться не выйдет, да спасёт меня энергетический напиток, эта вредная, но охренеть какая вкусная газировка, только из холодильника — самое то. С ног меня пока что не валит. Пешком добираюсь к себе, не снимая обуви, пролетаю по недавно чистому ковру — хвостиком бегает Лоис, моя собака, — и открываю соцсеть, смахивая туда-сюда по экрану. Ник Джерарда висит в самом верху моих подписок. На иконке директа загорелся красный кружок. Он опередил. «Мне нравятся такие, как ты. как друзья:) Хочу потворить с тобой какую-нибудь дичь до того, как улечу в Лос-Анджелес» Сдались мне уточнения. Друзья, хм. А я должен был раскраснеться, не прочитав конец сообщения, или на что там Джерард рассчитывал? Симпатично. От этого сообщения несёт будто бы околопанковским признанием в любви, хоть выше и подписано, что ему попросту хочется со мной дружить. Расстояние до Калифорнии в будущем не выступит помехой. В конце концов, для чего придумали видеосвязь? «У тебя же есть машина?» Издевательство. Ну уж нет, я сяду за руль, лишь проиграв в камень-ножницы-бумага. Пожалуйста, о звёзды, молю, чтобы обошлось без предложений выпить. В опьянении я нас в общий гроб сведу. «Остынь, никакого пива и всего в этом духе Тем более, я не пью Возьмём бургеры и газировку в минимаркете на заправке?»

«Уговорил. Припаркуюсь возле площади.»

«Ура-а-а ＼(^o^)／» Джерард не заставляет искать себя две вечности, по сигналу моего авто настигая его дверей и запрыгивая на задние сидения. Я ищу порядочную радиостанцию без вездесущего рэпа и поп-музыки, колёсико магнитолы медленно нагревается под пальцами. — Оставь! Верни обратно на одну! Я услышал Red Hot Chili Peppers, — приказывает Джерард сзади, попадая в яблочко — на той волне звенело струнами вступление Road Trippin'. — Чего вперёд не садишься? — За тобой просторнее, — коротко отвечает Уэй, покачивая головой и берясь вполголоса подпевать Энтони Кидису. Стоит отметить, из него вышел бы такой же хороший, как и художник, певец. Рисует, поёт. Давайте, пусть покажет ещё третье умение, и я сооружу иконостас с его ликами. Прерываясь между строчками, Джерард прокладывает дорогу. Нет других машин — нет пробок, дороги свободнее, чем в любое иное время суток. Мимо нас мелькает синяя табличка «Вы покидаете Бельвиль». Место, подготовленное Джи, отмечено на картах, по навигатору проехать на раз-два. Загвоздка: угадайте, какие балбесы не захватили с собой телефоны? Повезло, что Джерард помнит маршрут. — Твои хоть осведомлены, куда и с кем ты сорвался? — на меня сыщика не понадобится, к тому же, даже потерявшись, я все старания пущу на возвращение. Кто, как не я, посмотрит за Лоис? — Я предупредил Майки. Всё будет в порядке. Поворачивай налево, десять минут — и доедем. По пути попалась заправка с одинокой бензоколонкой и тусклым жёлтым светом в окнах магазинчика. На верхней полке вдалеке, чуть ли не у самой стены, стояли последние банки виноградной газировки. Продавец полез за ними, встав на табуретку. Работай я кассиром со своим ростом, пришлось бы проворачивать то же самое. Бургеры к сожалению Джерарда, закончились, хотя продлилось оно меньше минуты: предложили альтернативу в виде хот-дога за такую же цену. — Может, прекратишь упрямиться и съешь половинку? — у него со слухом худо? Трижды же сказал — я вегетарианец. — Хэй… не обижаюсь, но я правда плохо слышу. Девяносто процентов глухоты на левом ухе и двадцать на правом. Или тридцать. Не пора ли заглянуть к врачу? На недавнем мероприятии я так же не расслышал фанатов, кто-то во всё горло назвал меня ёбаным глухим тупицей. Представляешь взрослого дяденьку, который еле продержался до конца и разрыдался в такси? Подождите, такие у него «фанаты»? Я обычно не желаю людям дерьма всяких сортов, но его обидчику бы вломил по первое число. Будь я там с Джерардом, выкинул бы того сучёныша за шкирку. — Ясное дело, не все «фанаты» ведут себя, как обмудки, но ищут ли они другие поводы для оскорблений? — Увы. Мой лишний вес разжигает их пуще частичной глухоты. Я застываю, как громом поражённый. Чтобы затем ринуться к Джерарду, сжать его набухшие щёки, попутно смахивая с капота своей «Тойоты» обе газировки, и совершить то, чего определённо не входило ни в его, ни в мои планы. Вкус винограда на губах усилился вдвое. Из всех доступных вариантов я выбрал его поцеловать, спускаясь руками вниз по широкой спине, прижимая к себе. Чёрт его поймёт, что за неописуемое желание впиться в его потрескавшиеся губы, на которых едва высох приторный напиток. Никакого сопротивления от него. Чую, он в крайнем непонимании. Отстранившись, я хватаюсь за голову. Тело трясётся, на губах жжётся. Чем я теперь лучше того фаната? Что это, как не бесстыдное вторжение? — Оно с-само как-то… я не п-планировал… — Фрэнки, посмотри сюда, — в его тоне абсолютно нет места гневу. Он ошарашен, точно как никогда прежде, но светится улыбкой. — Тише, тише. Да, вот так, смотри ещё выше. Мягко очерчивая указательным пальцем линию моей челюсти, Джерард наклоняется, нависая надо мной. — Довольно резко. Что-то новое — поцелуй с мужчиной… и не противно. Ни чуточки. Сделаем это снова? Разве что помягче. Понятно. Ему понравилось. Без разрешения. — Чокнулся? Ладно, будь ты согласен… я же перешёл черту?! — Фрэнки, Фрэнки, Фрэнки. Не о чем переживать. Между нами повисает молчание, нарушаемое моими глубокими вздохами. Дурень. Так ничему и не научился. Портить отношения даже там, где пустить их коту под хвост за рамками всякого понимания. Мозгов меньше, чем у хлебной корки. Хоть убейте. За долгие годы после Иллинойса я был уверен, что покончил с ними, этими необдуманными поступками. Снова в ту же реку. Браво, золотую медаль за новый рекорд. Впечатление о себе испоганено меньше, чем за день. — Куда уходишь? — достаточно соскользнуть с капота и стрельнуть взглядом на мёртвую проезжую часть, Джерард хватается за капюшон моей толстовки. — Не выпущу. Помни, движение есть и ночью. Меньше всего охота видеть, как тебя размазывает по асфальту. Его правда. Рановато мне на больничную койку или гибель. Нерешённая задача с поиском моего Джерарда Уэя — этот сто процентов не имеет с ним никакой связи, и копать глубже я не попытаюсь, — ждёт разгадки. Мимо заправки, взметая клубы дорожной пыли, с рёвом пронеслась развалюха, разрисованная граффити. Освободись я от хватки Джерарда минуту назад, однозначно попал бы под колёса. — Пронесло… — В целости и сохранности. Не допущу, чтобы ты влип, в точности как я однажды. Последствия ужаснее, чем оно само, — обвеянные туманом загадочности его слова пробирают до мелкой дрожи. — Без понятия, о чём ты… — Тш-ш-ш, тебе и не следует знать, всему свой час, — значит, с Джерардом случилось что-то… тяжело ранившее его? Разделившее его жизнь до и после? Не вмешиваться. Он сам выберет, когда сказать и сколько от всего мне доступно. Чёртова близость вышибает из меня мысли одну за другой. Я встаю на носочки, чтобы дотронуться до кончика его носа своим. Наутро всё забудется, разве нет? Потому что в этом поцелуе, как и в предыдущем, ни намёка на романтику. Скорее, мы это так, по приколу. О чувствах пусть и дальше говорят молодые парочки на свиданиях и вечеринках, к чему оно нашей недавно возникшей дружбе? Двоим мужчинам, под сорок и за сорок лет, заняться больше нечем, кроме как отчаянно лизаться на бензоколонке. Поднимаю белый флаг — он зацеловал меня так, что коленки затряслись. Надо же, ему и вправду не важно, чьи губы достались. Умело. Меня. Переиграл. — Думали, я на вас забью, педики?! — момент конкретно обломил мужик из магазина, грозящий бейсбольной битой, стоя в дверях. От раздавшегося медвежьего баса Джерард вздрогнул. Поцелуй был сию же секунду разорван. — Живее поднимайте свои грязные задницы! Чтоб больше духу вашего здесь не носило! Целоваться дальше, когда на фоне не умещающийся в дверной проём боров норовит пересчитать наши косточки — хреновая идея. Джерард, какая тебе разница, заднее или переднее сиденье? Полезай в грёбаный салон! Или душа просит огрести тумаков? — Чтоб тебя… ну же, ну… — проклинаю я свою непослушную руку, попавшую ключом в скважину лишь только с третьей попытки. — Заводись, зараза! Заправка, а заодно разъярённый тип, машущий деревянной палкой, скрываются за поворотом в густой тени деревьев. Позади меня Джерард забирается на сиденья, подгибая ноги под себя. Ради всего наилучшего я пристёгиваю ремень безопасности и советую ему сделать то же самое. — Фрэ-энк, и всё-таки, мне очень понравилось, — сладко мурлычет Уэй, соединяя руки за головой в замок. — Повторим как-нибудь? — Хорошо. Многих ты по приколу чуть не сожрал? — Позволь отметить, только тебя. В смысле — сожрал?! Что-то не устроило? Так и быть, я напрактикуюсь… — Остынь, у тебя охуенно получилось. Практикуйся на чём и на ком угодно, ко мне за этим особо не ходи, — чего-чего, а познавать боль постоянного хождения с припухшими губами я не готов. — В четырнадцать лет я тренировался на помидорах. Достойная имитация. Подбросив его до калитки, я рулю в сторону милого дома. В зеркале волосы у меня торчат гнездом, уши розовеют до самых кончиков. Двойной виноградный привкус во рту и огненно-горячее покалывание постепенно отпускают. Ни за что не догадаетесь, в каком месте Джерард надо мной вздумал поизмываться. Столкнувшись со мной в хоть и лишённом чего-то любовного, но всё же поцелуе, он рассчитывает на повторную возможность. Скорее всего, она состоится. А затем ему выпадет ещё одна, и ещё… размечтался. Ему в Калифорнию уматывать, не всё меня сторожить. Между такими милями нас смогут соединить разве что видеозвонки. Чем больше мы будем целоваться под предлогом «да какие друзья так не делают», тем больше сил уйдёт на то, чтобы выжечь его из памяти. Такое чувство… будто закурил больно тяжёлую для меня сигарету и надышался ядовитого табачного дыма, забравшегося в самые недры лёгких. Спасибо, Уэй-старший. Ты с ума меня сведёшь.

***

Удивительно, но к моему приходу не вся семейка провалилась в сон. В гостиной светло. О, кого я вижу. Майки с тарелкой хлопьев и увлечённая мультиками на папином телефоне Роуэн. — Убавь немножко. Не дуй щёчки, ты сама попросила: «Па, мне не спится. Хочу вниз, но мама будет ругать»… Ха, глянь, кто вернулся. — Дядя? — Ро ставит видео на паузу. Иногда у меня создаётся впечатление, что этот ребёнок разбирается в гаджете на порядок лучше самого отца. Ох, малышня, впитывают в себя, как губки. — Пливе-е-ет! — Привет, моя принцесса. Что у вас тут? Про единорожку смотрите? — Типа того, — говорит Майки с набитым ртом, кивая на кислотно-розовую коробку посреди журнального столика. Какие же мы Уэи без лишней пачки Франкенберри в буфете? — Там ещё половина. Налетай. — Оставь на завтрак, проглотина, — напрасно я обзываю брата, осознавая, что рядом сидит ребёнок. Девочка тут же запоминает и повторяет за мной: — Плоглотина! — кошмар, а сколько шуму бы поднялось, будь малышки ровесницами? Майки как раз тот, кто мне позарез нужен, поскольку у меня ещё на вылазке с Фрэнком в башке начала мешаться полная каша. В отдельные моменты меня словно прошибало током, а действительность перекрывали мелькали короткие картинки с лесным пейзажем. Тропинки, ёлки, двухэтажный домик. Взрослым пора потолковать наедине, на что мне перегружать ещё неокрепшую Роуэн? Пожалуй, братец единственный, к кому я могу прийти за советом и разложить всё по запылившимся полочкам. Уговорив дочку досмотреть серию на кухне, Майки берётся за меня. Изучает моё лицо, покусывая нижнюю губу, стучит пальцами по подлокотнику. Как бы аккуратнее подойти к этому… никогда меня не посещало что-то, походящее на это хотя бы отдалённо, и раз — на тебе! Так и быть, довольно тянуть резину. — Напомни-ка, что со мной было после того происшествия, — точнее, того, о котором я умолчал при Фрэнке. Начало двухтысячных. Мне было двадцать три или двадцать четыре. Одним летним днём я проснулся на больничной койке, подключённый к различным аппаратам. — Автоаварии? Давненько ты по ней не прохаживался… — Майки, что стал навещать меня в палате после трёх недель отсутствия каких-либо посетителей, намного спокойнее мог обсуждать со мной данный инцидент. — Твоё состояние подавало надежды на то, что реабилитация поможет тебе зажить прежним ритмом. Однако — представь себе — когда я только присел на твою койку, ты не узнал меня. Твоим диагнозом помимо всего прочего была потеря памяти. Врачи сказали, выше пояса из тебя достали множество осколков. По счастливой случайности, ты остался жив, в отличие от водителя, которому на скорости стекло воткнулось в горло. Бабушку едва сердечный приступ не хватил, когда нам позвонили и сообщили, что в другом штате тебя госпитализировали. Автокатастрофа. Согласно сводкам новостей, авто, в котором ехал я, влетело в легковушку. Со мной выжила одна женщина, остальных, к несчастью, не удалось спасти. Вот, что настрочили в газетах и докладывали мне доктора. Двадцать лет назад мою жизнь разрубила надвое широкая, бездонная пропасть. — С уверенностью заявляю, твоя память о лицах, местах и событиях до аварии почти полностью восстановлена, — слух режет поганое «почти». — Какой-то период так и не вернулся в воспоминания. — Так вот, параллельно тому, как я гулял с Айеро, меня посещали некие пейзажи, — почёсывая макушку, Майки приходит к выводу: долгожданный недостающий кусочек памяти встаёт на своё место. Скорее всего, я думаю чушь собачью, но утренняя беседа с Фрэнком окрашивается другими красками. — …тогда где ты будто бы виделся со мной? — Западнее Эн-Джей. То ли Пенсильвания, то ли Иллинойс.» — Иллинойс, — произношу по слогам, пропуская волосы через пальцы. — Майкс, я был в Иллинойсе? — А как же, там-то авария и случилась. Интересно, каким ветром тебя туда? — безумие. Мало того, что интересно, вдобавок становится стрёмно. Фрэнк и я… какой-то абсурд. Совсем не сходится. До катастрофы на памяти нет ни одного Фрэнка, уступающего мне в росте и забитого татуировками. — Ты перессорился с родителями, оставил записку и смылся с парнишей, которого мама крайне не одобряла. Встретились мы снова через месяц вместо обещанных тобой двух недель. Я затыкаю братца, стукнув кулаком по столику. Головная боль наступает. Так много вопросов и так мало ответов. Хоть бы они пришли постепенно. — Свалил от вас с лучшим другом, — Майки хмурится, — не так ли? — На семейном ужине ты представил его своим возлюбленным и таким образом вышел из шкафа. Тоже не помнишь, небось. В окнах сквозь частые деревья мелькает луч солнца… бодрый голос вытягивает меня из сладкого сна, ловкие пальцы играют с моими волосами… Автобус проезжает пару знаков, передний из которых гласит: «Индиана. Спасибо, что были с нами!» И тот, что за ним: «Добро пожаловать в Иллинойс». Вдох-выдох, всё хорошо. Допустим, это было не через штат, а через три от нас. Живым же воротился, несмотря на чёртову аварию. Может, выспавшись, закончить обсуждать это на свежую голову? И привести сюда самого Фрэнка, чтобы уж наверняка выяснить, откуда ноги растут. — Уходишь? Пора баиньки. — У меня всё. Спасибо, бро. Поцелуй Роуэн за меня перед сном. — Обращайся, — какой же я везучий, с моим-то младшим братом. В разговоре с ним несомненно есть толк, единственное жирное «но» — этого. не. хватит. Чтобы дойти до конца, закрыть въевшийся в мозг вопрос потери памяти и участия Фрэнка в прошлом. Какого там парнишу я притащил знакомиться с моими домашними? Да что оно есть, это так называемое чёткое понимание? Я влюбился в кого-то до Линдси, не считая тех девиц из ночных клубов Нью-Йорка и Школы Визуальных Искусств, что наносили на лица тонны косметики и отсасывали за кокаин. Его личность висит тёмным, размытым силуэтом. Хоть моей невозможной мамаше звони и выведывай подробности. Такой дорожкой я и иду, нажимая кнопку вызова в её контакте. Мамочка живёт в моём родном Саммите, южнее Ньюарка. Никакой мороки с часовыми поясами… — Слушаю, — полусонно приветствует она на том конце провода. — А, это ты, сынок. Не узнала, прости старушку. Видно, случайно стёрла тебя из телефонной книжки. Старая ведьма. Как жаль, что меня вновь и вновь вынуждает с ней созваниваться. Я тоже её стёр, прознав о том, что мои детские вещи выставлены в качестве товаров на eBay. Вернул контакт по просьбе Майки. Не позволю себе обвинять, но его всегда любили сильнее, прощая все выходки, потому что он «маленький ангелочек». Случалось, мне вешали таких шишек, что искры из глаз летели. — Что заставило тебя вспомнить дорогую мамочку? Неужели надумал заскочить в гости? Или признать, что твоим вещичкам ни к чему пылиться без дела, а старшие будут поумнее тебя?.. — Прикуси язык, крыса, — она отлично постаралась ради сего обзывательства, ни пойми на что жалуется. — О, нет, — противно захихикал Донна. — Крыса на моём корабле только ты. Втихомолку ушёл из дома с какой-то шпаной, поднял на уши всех, лёжа на койке, вместо работы в офисе рисовал рисуночки и женился на оторве из рок-группы. Но на этом не придержал коней, а затем ещё и променял дочь на алкоголь. Каждый. Звонок. Одно и то же. Во-первых, я не позорник. Во-вторых, нет ничего плохого в том, чтобы пользоваться правом выбора. Разуй глаза, карга, или как бы тебе повежливее напомнить, что основную любовь мне давала бабуля Хелена, покойся она с миром. Отец до полуночи работал — нам с Майки удавалось увидеть его лишь тайком от мамы, загонявшей нас в постель. Что в данный момент меня более удивило — она упомянула того загадочного мальчика. — Как его звали? — Кого, паршивец? Уточни. — Пацана, с которым я встречался до автокатастрофы в Иллинойсе. — М-м-м, а на что он тебе? Неужто спустя такой здоровый промежуток времени у моего гадёныша снова проснулся любовный интерес к мужчинам? Он был карликом, уродцем с высветленными висками, накрашенными ногтями. А наколки на руках, на шее? Его ты возносил до небес, расхваливая перед нами? Какой он душка и чуть-чуть плохиш, как же вы близки духом… сдохните в подворотне, сволочи. Вжух! Кр-рак! Со свистом телефон выскальзывает из руки, отправляясь по дуге в форточку и разбиваясь о тротуар в мелкие дребезги. Поток влетает в окно, грохоча створками. По подоконнику наигрывают ритм капли дождя. Желать смерти… меня поражает твой уровень, мамочка. Ниже прямо-таки некуда падать.

***

Иногда подниматься по утрам с постели сродни затяжной пытке, но обязанность погулять с собакой никто не отменял. Получается такая из себя прогулка-пробежка — в местном парке, пока он малолюден, я ослабляю поводок и даю Лоис тянуть меня, куда она вздумает. Потянувшись за ломтиком безглютенового хлеба за завтраком, я вернулся ко вчерашней ошибке — залез в шкатулку имени Джерарда вместо хлебницы. Нет, я не ослеп. Я хуже — зациклен. Спасает из повторно затянувшего меня омута — о боги, моё горе вылезло за пределы двадцать пятого июня, — разве что собачка, утыкающаяся мордочкой мне в ладошку. Посуда дребезжит по столу от вибрации, и новой, и новой. Помяни Уэя, он тут как тут, забивает мне директ… а если быть вдвойне точным, сообщения валятся с аккаунта Майки. Он подписывается Джерардом, временно потерявшим доступ ко всем социальным сетям. «Mood gorning», — и с десяток жёлтых улыбающихся смайликов «Занят? Как смотришь пообедать вместе?» Переворачиваю экраном вниз. Оглядываюсь на шкатулку. Уголок фотографии прижало крышкой. Бережно приподнимаю, пробую разгладить — бумажный треугольничек с треском отрывается. Тц. Я определился относительно Джерарда, беру от него передышку. Мы пересекли предел, какое бы удовольствие не принесли те поцелуи. «Пожаалуйста», — больше смайликов, уже с зарёванными щенячьими глазками. Фрэнк, не ведись. Ишь, чем берёт. Купить, что ли, ему место в самолёте и всеми правдами и неправдами вынудить свалить на юг сегодняшним рейсом… закатай губу. Пока Джерард живёт через две улицы от меня, увиливать от него без толку.

«Во сколько? В каком кафе?»

«Не пригласишь к себе домой? Откажешь — фигня, я сдал билеты, проторчу у вас до понедельника, хе-хе:)» Клянусь себе, я задвину панику, приму его, как приняли меня Уэи у них в гостях, и от греха подальше припрячу шкатулку. Допустив к ней кого-то стороннего, я скорее убью себя, чем раскрою её секрет. Лишь мой сбежавший Джерард, найдясь, сможет открыть замочек и в неё заглянуть. — Я верю в нас, — невесомо целуя отделанный кожей бок коробочки, ставлю её в шкафчик, куда Джерард не полезет или хотя бы она не пробудит в нём любопытство. — Настоящее сурово, но погляди, я увижу тебя, и в дальнейшем нас ничто не разлучит. Для готовки чего-то я был как выжатый лимон, так что обед привёз доставщик — коробку наполовину веганской, наполовину супер-сырной с курицей и ананасами пиццы на тонком тесте. Джерард посоветовал не предлагать ему никакую альтернативу гавайской. Консервированные ананасы, плюс мясо, плюс горячий сыр. Какой кулинарный извращенец родил на свет это сочетание? В аккурат когда кукушка из часов прокуковала полдень, Уэй объявляется на крыльце, звоня в звонок. Святые ёжики, его одёжка потянет на деловые переговоры. К чему столь важно? Пиджак в мелкую-мелкую клеточку, расклёшенные брюки, подвязанные светлым поясом, и безупречно чистые туфли. Претензий нет, если это его комфортный внешний вид. Непривычно встречать его опрятным после целого дня созерцания зелёной рубашки. — Проходи, лягушонок. Лоис, ко мне, — подозвав собаку, я продемонстрировал Джерарду пару команд, разумеется, наградив любимицу лакомством. — Умница, хорошая девочка. Как видишь, она послушная. Не кусается, но полезет облизывать щёчки — пиши пропало. Вторую собаку, Бакета, забрала к себе Джам. Их обоих я бы не вывез. — Понято, принято. Собачник проведёт мне экскурсию? Типа… дом гигантский. Сколько посетителей у тебя терялось? — Тут вроде не здание Netflix, — я пошарил по статейкам о Джерарде, его супергеройский комикс пустили на экранизацию. Его текущий костюмчик часом не мелькал на фото с премьеры The Umbrella Academy? — Не парься, погнали. Приступим со второго этажа. Затащив Джерарда в комнату с музыкальным оборудованием, конечную остановку, я понял, что не скоро верну его на Землю. У каждой гитары есть своя история появления в моём арсенале, и Уэй увлечённо слушает обо всём. Скорее всего, попади я к нему в кабинет, меня бы так же зацепила его гиковская составляющая. — Пошевеливайся, пицца остывает, — каким-то способом его же можно оттащить от инструментов? — Спустишься сюда после перекуса. Боже, пойдём. Дав ему любоваться собранием гитар, сколько влезет, я варю свежемолотый кофе к пицце, упуская из глаз кое-какую мелочь, что делается точно у меня над головой. Мне следовало убрать шкатулку глубже в шкафчик. Под напором всякой всячины дверца открывается. Ящичек, стоявший впереди всего, звучно ударяется об пол. Выпуклую крышку расчерчивает трещина. Скетчбук распахивается на середине, пуговица от пальто дребезжит, катясь под стол. Описывая петлю в воздухе, являющие собой билеты клочки бумаги плавно опускаются к моим ногам. На горизонте чисто. Я всё соберу, промажу повреждение супер-клеем, перепрячу. Шаги извне спускаются вниз. Пуговица никак не поддаётся взмокшим пальцам. Кинуть хоть что-то без присмотра — недопустимо. Джерард узрит память о нём в безупречно сохранившемся виде. Это подобрал, это тоже… Блять! Куда упала фотография? — Я не попадусь, не попадусь, — твержу вслух мантру. Шаги набирают громкость, он зовёт: — Фрэнки, закончил там? У тебя что-то загремело. Жив, здоров? Нагнувшись за наконец-таки обнаруженным снимком, я с разворота врезаюсь лбом в дверной косяк. Над бровью алеет царапина. Да ну её, волосами завесить — и идеально. Суета суетой, а шанс упущен. Меня накрывает длинная тень, падающая от Джерарда во весь его рост. Не пойми от чего он испуганно шарахается назад. Огибая меня, вытягивает салфетку из салфетницы, смачивает холодной водой под краном, подаёт руку, чтобы я поднялся, — приподнимаюсь на отбитые до синяков коленки, потому что ноги ощущаются тоннами свинца. Он протирает струйку крови, бегущую по переносице из неглубокой, казалось бы, ранки. Слёзы собираются в уголках глаз. Я оплошал. Впустил в наш уголок памяти третьего. Заблудился между Джерардом и Джерардом. Похоронил подарок для любимого, раскрыв его перед старшим братом Майки. Двадцатилетняя тоска заключает меня в ледяные объятия, опутывая цепями без замков и ключей. Не освободиться. — Мой хороший, я не дождался, — молвлю, обращаясь к потерянному Джерарду, смаргивая слезинки с ресниц. Этот же забирает фотографию, пристально разглядывая, хмыкает, берёт меня за подбородок, как после первого неловкого поцелуя на заправке. Блестящий взгляд, полуулыбка, и он роняет: — Держись. Приготовься к контрольному в висок, — всё ещё заботливо отмывая меня от потёков. — Ты махнул бы со мной в Уолнат? Завали, Джерард. Это какая-то ху… какой чёрт дёрнул тебя предложить съездить в город моего проклятия? Посмотрим, кто на кого накричит, что тот отправится больше, чем на двадцать лет, за сигаретами. Он ухмыляется, как те убийцы из фильмов. Давай сюда свой козырь, быстрее. Пицца сама себя не отведает. — Там реально нечего делать, утопишься со скуки, — очень ха-ха-ха! Кто мне напомнит, что он затирал на качелях? — Моя семья лапши на уши не навешает. Хорошо… а с таким мной отправился бы в вояж? Я застываю каменным изваянием. Он разворачивает фотографию ко мне… нашими портретами. Вызовите специалиста. Что правда, что ложь? Меня на короткий миг выкидывает из Вселенной, как из мира в компьютерной игре. По плечам маршируют мурашки. Не слышу поздравлений с успешными двумя днями хождения по херову краю и выходом за предел. Буду бдительнее: за его молчанием в тряпочку об Иллинойсе на заднем дворе последовал нокаут. Чудесам не место в коварном мире, раз за разом убеждался я в угасающей надежде, однако как понимать, что он — живой, реальный, любимый, хоть и уже не мой, — сидит напротив меня, откусывая кусочек от пиццы с тягучим сыром и вертя в пальцах потускневший снимок с собой в молодости? Чертовщина… Хватая графин воды, Джерард обливает меня до ниточки. Фотография, целёхонька, выглядывает из его кармана. И с тем, и с таким я хоть в чикагскую глухомань, хоть в морозы Антарктиды. Итак, последняя проверка? Пройдёт — значит, время залечило и свело меня с ним. Мои первые подозрения с момента, как я сбил его на велосипеде, всё же явь? — Несостоявшийся концерт группы Уолната. Как ребята себя называли? — Жаль, авария вышибла из меня всё до мельчайших деталей. Что-то болит? Агрх, ты тяжеловат, — поросячьим визгом прошу поставить меня — точно со стеной общаюсь. Болит… меня как из дробовика прошили. Кряхтя, Джерард проходит лестницу — от ступенек под весом двоих мужчин исходит хруст, — толчком ноги освобождает проход в мою спальню. Бросок, полёт. Приземляюсь на одинокую двуспальную кровать. Он присаживается на краешек, вырисовывая на тыльной стороне моей ладони какие-то завитки. Авария? Крушение на трассе? Выехать из глухомани было осуществимо только автотранспортом. Автостоп привёз в дорожное происшествие?.. Работники больницы Спрингфилда, он же столица Иллинойса, его с того света достали, с переломанными конечностями и усыпанный стёклами. Не поддаётся воображению. Куда там, если я держусь за него, выжившего в мясорубке. Он скидывает пиджак. Под тонкой рубашкой проступают очертания шрамов, вырубленных на нём осколками. Они не придают уродства — назовите мне что-нибудь, способное по-настоящему изуродовать эту булочку с корицей, зацелованную солнцем Калифорнии, — но мне наносят царапающую боль по спине, как от кошкиных когтей. — Так какое там имя группы? Мы попали на концерт? — Нетушки, клуб нас расстроил. Они назывались Дохлыми Котиками, я сохранил билетики. А ещё твой мини-скетчбук, пуговку и как раз фотокарточку. Джерард, не оттолкнёшь меня, если я припас признание? — Смысл… Майкс со мной уже поделился. Мы встречались, и о чём говорит одна только шкатулка… Не настигни меня амнезия, то тоже, с моими-то прелестями характера, я бы соскучился. Давай, та перепалка останется там, где ей положено. Отправим её во времена динозавров, ходивших по планете?.. Я не силён в пожеланиях всего наилучшего и подбадриваниях. Как-то так, хи-хи. Какие-либо стычки между нами растворились в тёмных аллеях прошлого. Он со мной.

***

Неделю спустя

— Внимание, объявляется посадка на рейс «Ньюарк — Лос-Анджелес». Просим пассажиров пройти на борт, — произносит монотонный, колючий женский голос по громкоговорителям аэропорта. В зале ожидания люди подскакивают с мест, подбирая с собой багаж. Через стул от меня Джерард в наушниках мотает головой под метал от Devil Master, совсем не слыша повторное объявление. Подкрадываюсь к нему, убираю прядь кудрявых волос за ушком. Нас принимают за мужей? Скорее уж мы друзья с привилегиями, за неделю ставшие таковыми. — Чего? Пора идти? — киваю. Поперёк горла встаёт ком. По сравнению с мрачными двадцатью годами это крутейшее время, проведённое вместе, было скоротечно. Примерно четверо суток из предоставленных семи мы сходили с ума, включая второй визит на заправку с чокнутым мужиком и его битой, устраивали ночи кино и настольных игр, во время которых доходило до поцелуйчиков, как платы за всякие мелочи. «Попросил налить пива? Налью, но взамен ты меня чмокнешь, идёт?» В итоге Джерард четыре раза подряд просыпался в моей постели, то в одежде, то в её остатках, разукрашенный засосами… славно. На дистанции мы твёрдо поставили: будем развлекаться, до чего только наши идеи не докатятся. — Никогда не проникался любовью к югу Америки, но зная, что там трудится в своей мастерской и коллекционирует комиксы и пластинки мой сладкий пухляш… — Кончайте звать меня тухлым сэндвичем, заразы! От Майки подхватил? — Но что поделаешь, когда ты… — Вариант «булочка с корицей» или «лягушонок» мне нравился больше. — В общем, уловил суть. Калифорния бесит, но из-за тебя можно её и посетить. Беги, за самолётом потом не угонишься. Нас разделяло металлическое ограждение. Перегибаясь через него, Джерард обнимает меня напоследок, утыкаясь носиком в шею. То, что надо, ведь расставания больше не затянутся на четверть века. Какие бы обстоятельства нас ни разделяли, я снова и снова буду пускать все усилия, чтобы быть с ним. Он удаляется на взлётную полосу через массивные вращающиеся стеклянные двери. Да здравствует новое начало.