Верю в Нас

Я шел один по улице вчера, Я говорил, что уезжать пора, А если уезжать — то навсегда, Чтоб никогда не приезжать сюда. Твердил, что ты, конечно, не права, Ругал тебя за все свои слова И повторял: другую я найду, Такой-сякой назло и на беду. То замедлял я шаг, то шел быстрей. — И очутился у твоих дверей. Расул Гамзатов

***

      Сколько бы не прошло времени с тех пор, как я в последний раз ощущал в себе хоть каплю надежды, я продолжаю верить. Люди говорят — надежда умирает последней, — но не все истина, что люди привыкли таковой считать.       Я и сам не до конца понимаю, возможно ли чувствовать то, что чувствую я, но моя надежда умерла в первую очередь. Это произошло в моих глазах и отражалось в ее. В тот самый момент я понял, что никакой надежды больше нет. Но прошло уже так много времени, что я перестал чувствовать себя сумасшедшим оттого, что продолжаю верить. Во что? И сам точно не знаю. Я словно мазохист, которому нравится оставлять запятые и многоточия. Я хочу продолжать думать только об этом. Так, я чувствую, будто и не было всех этих долгих лет. Что все воспоминания с ней все также свежи в моей памяти, словно это было вчера. И я знаю, что это никогда не оставит меня. Это и есть моя вечная кара.       Я верю в это. В то, что никогда не будет поздно. Ни для нее, ни для меня. Моя надежда покинула меня. Но вера — осталась. Это странно, но что есть, то есть. Необъяснимое чувство, когда теряешь надежду, но живешь с верой — это когда ты не вздрагиваешь услышав скрип двери, не волнуешься о том придет она или нет, не дымишься от закипающих внутри эмоций. Это состояние спокойствия и умиротворения, потому что у тебя есть вера. Ты просто существуешь в мире, как миллиарды других существ, и просто веришь. Слепо, глупо, но тебя все устраивает. Вера живет внутри тебя как маленький секрет, который ты хочешь сохранить для особенного. Оно бьется в тебе как маленькое огненное сердечко, вечное пламя. Оно в твоих руках, только в твоих. Это то самое единственное, что вечно для тебя. И плевать если пройдут годы, столетия, оно все также будет греть тебя, станет твоим домом, куда ты будешь возвращаться. Твоя вера станет для тебя твоим личным пристанищем. Вечность — самая большая ложь, которую придумало человечество. Их жизнь — миг. Но и для нас вечность — лишь слово. Буду ли я верить спустя тысячи лет? Я не могу знать. И никто не может. Но я чувствую, что это — то немногое, что останется во мне пока я существую. И то немногое, что останется от меня после.

***

Прошло наверно около 131 года. Не наверно. Точно. Многое изменилось. Как и я сам. Но при этом все еще остался прежним. Еще одна странность, парадокс. Наверно я просто стал одной из многих версий себя самого. Что-то в себе принял, что-то отпустил. В итоге имею то, что имею. Долгие годы я думал, что люди не меняются. Теперь я понимаю, что оставаться прежним невозможно. Будь то один единственный человек или череда протекающих сквозь тебя событий, они меняют тебя. И ты понимаешь это лишь спустя время, когда начинаешь задумываться о том, что сейчас ты думаешь о совершенно иных вещах, нежели прошлый ты. Ты по-другому смотришь на вещи. Смотришь на прежних людей под иным углом, и видишь то, чего раньше не замечал. И порой отказываешься верить, что все сделанное тобой в прошлом — действительно твоих рук дело. В темные дни, я предпочитаю забывать о прошлом, в светлые — принимаю каждое свое решение как опыт и ошибки, что не следует повторять снова. Надеясь — ждут. А когда не случается — разочаровываются. Вера — это иное. Люди верят в чудеса не только когда они есть, но и когда их нет. Я не жду, что сегодня наступит тот самый день. Когда откроется дверь и она войдет. Я не надеюсь на это, просыпаясь каждое утро. И не жду обратного. Не убеждаю себя что этот день никогда уже не настанет. Потому что верю. Просто верю. Этот день наступит. Однажды. Это приносит спокойствие. Именно вера позволяет мне жить. Вовсе не надежда. Усмешка слетает с губ от мысли, что веду себя как человек. Они ведь не надеются в один из дней своей жизни встретить Бога по дороге на еженедельные кулинарные курсы, они просто верят в него и этого достаточно. Верят, что он все знает и всегда рядом с ними. Они молятся кому-то, чье существование для них в течение всей жизнь — загадка. Вот и я также верю. Наперекор всем вокруг. Каждый день верю все сильнее. Я достиг всех целей, что ставил пред собой еще в детстве. Я стал тем, кем знаю, она гордится. От этого в груди становится теплее. Мне хочется подбежать к ней и сказать: «Смотри, я смог это сделать». Я хочу чтобы в ответ она посмотрела в мои глаза с восхищением и гордостью. Ее зрачки стали бы чуть приглушеннее того яркого цвета, что они обычно показывают миру, а на нижней складке глаза бы скопилась влага. Она моргнет, и я поймаю ее падающую слезу губами так, чтобы эта капля стекла с ее глаза, но упала на мои губы, словно мы — часть чего-то особенного между друг другом. Части целого. Она начало, я продолжение. Словно два кусочка чего-то однажды сломленного, идеально подходящие друг другу, стоит только попытаться соединить их, станет ясно — они создают нечто цельное вместе. Так и никак иначе. Остальные могут натыкаться на острые штили, что остались надломленными после, и только мы будем в абсолютной степени совпадать.Потому что там, где ее часть надломили слишком сильно, меня оставили с избытком. Я восполняю ее надломы, а она — мои. Я отпустил ее тогда. Думал, что делаю лучше для нее. Думал, что порознь, мы станем прежними, что не пройдет и мгновения, как наши новые жизни захлестнут нас так, что мы станем друг для друга лишь воспоминанием, не больше. Думал она будет частью моего прошлого. Приятного и теплого. Я думал. Я слишком много думал. Я убеждал себя в этом, но уже тогда, глубоко внутри знал, что она станет одной из тех древних реликвий, что способны меня убить, и одновременно той единственной силой, что способна будет достать меня из-под земли, возродить, воскресить. Может я отпустил ее в тот день, потому что знал, что вновь обрету? Может чтобы стать кем-то достойным ее, мне пришлось ее сначала потерять? Измениться, стать кем-то кто смог бы ценить то, что она без раздумий отдавала мне. Мне необходимо было перестать принимать все вокруг себя, как что-то само собой разумеющееся.

***

— Итак… — слово, повисшее в воздухе, отдаваемое в ушах скрипом виселицы и запахом могильной тишины. И мой голос. — Итак. — 4 буквы, вместившие в себя все отчаянное разочарование, что могло уместиться в полтора метра теперь уже Признанного недоразумения передо мной. И надежда. Она была в ее глазах. Тонула чуть заметными вспышками в голубом море ее глаз. Нет, не море — океан. Без начала и конца для меня. Он топил еле горящие угольки надежды, вспыхивающие крапинками и затухающими после. — Похоже, выбор сделан. Для нас обоих. — Раз ты так говоришь. Нет. Выбор не был сделан. Я видел, она ничего не решила. И если бы в самый последний момент я признался в самом потаенном секрете, что долго скрывал в себе, она бы бросила все и пошла за мной. Решение будущего двух судеб висело на моих плечах. Наше будущее зависело от сказанного мной в тот момент. И я оказался слаб. Каждое признание требует силы. Внутренней. У меня ее не оказалось. Я считал себя сильнее всех в этом мире, но оказался слаб перед девчонкой. У меня не было даже унции силы, которой бы хватило для признания самому себе. Так что о том, чтобы обнажиться перед кем-то другим, не было и речи. — Сейчас последует прощание? — чего я ждал? Может того, что она кинется ко мне, и крикнет что так просто меня не отпустит? Я хотел взвалить все это дерьмо на ее хрупкие плечи. Перевалить на нее ответственность за все, что произошло бы после. Большим мудаком я еще не был. Но она уже давно решила, что не сделает этого. Вот что отражалось в ней. Она не была из тех, кто станет кидаться на шею и молить о близости. Ее осанка всегда была ровной, взгляд смотрел на тебя сверху вниз, а грация, с которой она уходила с улыбкой на лице, когда маленькая девочка внутри нее билась в истерике и рыданиях от обиды и боли, была первоклассной. Она дала мне карты в руки. Дала последний шанс принять верное решение. И я знаю, что как бы сильно она не любила, не станет пресмыкаться. А я не стал бы умолять. — Видимо так и будет. — с последним разочарованным вздохом прошептала она. Мелкие снежинки пролетали между нами, воздвигая ледяную стену. Ее взгляд был красноречивее слов. И это то, как она никогда еще не смотрела на меня. Что бы я не творил в прошлом, такого сильного разочарования мной я еще ни у кого не видел. Это был взгляд, который я запомнил на всю жизнь. Тот взгляд, который теперь, изо дня в день валит меня на колени, заставляя зажмуриться и выгнать эту картинку из головы навсегда. Это был последний раз когда мы виделись. Война закончилась. Закон Неприкосновения был снят. Она приняла сторону. Я остался на своей.

***

В груди привычно ноет, стискивается в кулак и жжет. Болит. Концентрируясь на смертельном холоде вокруг, пытаюсь отвлечься ото льдов внутри. Не помогало раньше, со временем не поменялось. Раз в год я писал ей письмо. В тот же день в который мы прощались на этом же месте. Рассказывал обо всем, что со мной было, и спрашивал о ее делах. Она ни разу не ответила. Оно и понятно. Я каждое оставлял себе. Представлял, что однажды она их все прочтет. Вслух. Мне. Сегодня снова тот день. Самый обычный на самом деле. Поэтому сейчас я сижу на горном обрыве и пишу то единственное, что так долго не мог осмелиться сказать. И поэтому это письмо, единственное из всех, я пишу для того, чтобы отправить. «Верю в Нас» Сжигаю, вслух проговаривая имя адресата. Оно, превращаясь в пепел, улетает к той, что возможно уже давно потеряла свою Веру. Горный обрыв все так же покрыт снегами. И это чувство в моем сердце все так же бьется, разгоняя кровь по венам. Они стали единым целым. И похоже, что это чувство умрет только тогда, когда остановится сердце. Одно без другого существовать уже не может. Это чувство — лю… …«Я был ее первой любовью, она — моей единственной»