Давай по новой, Баджи, всё хуйня

Баджи знает, что он, может, и не откроет новый закон физики и не напишет книгу «Моё перерождение в колонии строгого режима», которая разойдётся миллионным тиражом — бестселлер по версии Хуй Там Плавал, но кое-чего он в этой жизни да стоит. У него много талантов. Он личность разносторонняя — прям-таки многогранник. Он может с одного удара отправить человека в отключку. Умеет открывать пивас глазом. Знает, как из объедков в холодильнике сварганить обед: комплимент от шеф-повара Баджи, пальчики обглодаешь. Он может сделать полицейский разворот на байке (Чифую считает, что из него вышел бы заебатый каскадёр, но вышел бы боком). Дай ему иголку и чернила — и он набьёт самый бесплатный в мире портак. Дай ему повод — и он набьёт кому-нибудь морду. Тоже бесплатно. Как-то раз Баджи победил Деда Из Парка в партии домино, а это значит, что на зоне он освоится за считанные дни. Он знает минимум тридцать способов выёбисто раскрутить нож-бабочку. Может харкнуть на десяток метров. Может сочинить нецензурный стишок по заявленной рифме. В общем, завидный жених и вообще чёткий пацан. Но лучше всего у Баджи получается ломать. Вещи, кости, жизнь свою никчёмную. Ломает он со вкусом, с наслаждением — это почти искусство. Если в обычном человеке созидательное и разрушительное начало органично сплетаются воедино, то у Баджи начало только разрушительное, середина такая же, а конец ещё хуже. Был бы он средневековым полководцем, то в историю вошёл бы как Баджи Разрушитель, или, что вероятнее, Баджи Ебанутый. Но Бог вложил в его руки не острую катану, а погнутую арматуру и сказал: «Веселись, парень». На самом деле с Богом у Баджи сложные отношения. По большей части они друг в друга взаимно не верят, но иногда Баджи случайно произносит: «Господи, блять, боже», вместо привычного: «Ебаный ж ты нахуй», а Бог, наверное, время от времени на небесах там у себя матюгается: «Кейске, блять, Баджи». Бывает, что Баджи задумывается о смысле жизни и приходит к логическому умозаключению, что Бог создал его с той же великой идеей, с какой он создал Тес-9 или АК-47. Собрал космическую пыль, чтобы вылепить ручную гранату, а остатки соскрёб в человекоподобное существо. Вышло, правда, с дефектом. Баджи знает это, потому что слишком часто ломал вещи, и теперь умеет на глаз определять степень разъёбанности. Наверное, он даже мог бы стать кем-то вроде эксперта. Мастерские по ремонту приглашали бы его в качестве стороннего консультанта, чтобы он вынес вердикт: чинить или смысла уже нет. Сам Баджи относит себя ко второму случаю. Позови к нему психотерапевта — тот напишет диссертацию, но не вылечит столь запущенный случай. Позови священника — тот вежливо предложит отпевание, но не изгонит из него хуебесов. Их в нём столько, что можно половину Токио заселить. Целый, мать его, Легион. Они вгрызаются в него, рвут внутренности зубами, жрут изнутри, если их долго не кормить. Голодные, они совсем отбиваются от рук, хороводы свои хороводят и скандируют: «Бей. Бей. Бей». И Баджи бьёт. А что ещё делать-то? В конце концов, не он придумал эту систему: волки жрут зайцев. И косуль, и кабанов, и всё, что угодно, если честно, схавают. Не Баджи придумал насилие, не он вложил в руки неандертальца палку. Глупо винить нож за то, что он режет. Одного Баджи никогда не понимал. Выражения этого ебланского: «Жизнь жестока». Хуйня из-под коня. Жизнь никогда не была к Баджи более жестокой, чем он к ней. Никогда не нападала первой — лишь давала сдачи, и Баджи уважает её за это. С жизнью у них всё устаканено. Ноль претензий. Даже сейчас, идя по городу в самую сволочную из всех погоду, собирая лицом пощёчины ветра и вымокая до трусов под проливным дождём, Баджи вовсе не в обиде. Он думает: «Ещё сочтёмся». В такую погоду из дома выходят только курьеры и последние уроды, и Баджи берёт на себя роль первого. Он ведь доставляет товар из пункта А в пункт Б. Пункт А: извращённый мозг Майки. Пункт Б: свора старшеклассников, посмевшая набычить на чью-то там тёлку. Товар: пиздюли. С пылу с жару из печи. У Баджи от предвкушения пьяно сверкают глаза. Повод ему никогда не был нужен, но со стороны Майки весьма мило раз за разом его подкидывать. Он мог бы взять с собой отряд, но пожадничал: так ему достанется больше. Чифую, впрочем, всё равно увязался следом. Так у них с ним заведено: всё делить пополам, будь то лапша или удары. Баджи хрустит костяшками пальцев, пристально вглядываясь в лицо друга. Белобрысые волосы потемнели от влаги, свисают паклями. В глазах мутная муть, как и всегда при дожде. Глаза у Чифую очень погодистые, чуткие. По ним даже можно составлять метеопрогнозы. Глянешь утром — и сразу поймёшь, чего ждать. Серая хворь — значит, солнца сегодня не видать. А если цвет лазурный до звона — значит, можно не брать с собой куртку. Чифую смеётся, когда Баджи перед выходом из дома перепрыгивает пролёты лестницы, врывается в его квартиру, сжимает пальцами челюсть, разворачивая лицом к себе, всматривается с полминуты в глаза и всё понимает. Всё на свете понимает. А сейчас — нет. Сейчас Чифую слегка хмурится, смотрит пусто, рассеянно, на себя, дерзкого и смелого, совсем не похожий. Баджи бы спросил что-то глупое, вроде: «О чём ты думаешь?», но слов таких не знает. Он из другого какого-то японского, а таким дефектным к нему доступ ограничен. Вместо этого Баджи указывает на мусорный контейнер и говорит: — Смотри. Это же то место, где мы прятали труп. Губы Чифую растягиваются в улыбке. Хуйня это всё, когда лыбу сравнивают с солнцем. Улыбка Чифую похожа на грозу. Раскатывается по хребту Баджи содроганием грома, прошивает тело вольтажом молнии, поджаривает мозги до обугленной корочки. — Нет, ты путаешь, — качает головой Чифую. — Это был не труп, это был краденный принтер. — А-а-а, — тянет Баджи, будто действительно что-то припомнил. — Точняк. Улыбку он не прячет. Он вообще прятать не умеет: ни трупы, ни принтеры, ни уродливые свои чувства. — А нахуя нам был принтер? — спрашивает он. — Напомни, а то память подводит. — Ну как же, — почти правдоподобно удивляется Чифую. — Нам срочно нужно было напечатать сто миллионов иен. В эту игру они играют уже три года. С тех пор, как Баджи, прямой как рельсы и неудержимый, как бронепоезд, сказал через неделю их сверкающе-новой дружбы: «Мы будто всю жизнь знакомы, а?» А Чифую, подумав немного, пихнул его локтем в бок и спросил: «Ты чё, Баджи? Мы и знакомы всю жизнь. Не помнишь, что ли, как мы на этом самом крыльце в «монетку» играли? А во-о-он к тому столбу ты приморозил язык, а я бегал за кипятком, чтобы тебя отпидорасить от него. А на тех качелях ты раскачал меня в солнышко, и я спрыгнул в зените с тремя сальтухами с переподвыподвертами». У Баджи тогда полвечности ушло, чтобы понять: память ему не отшибло, и нет у него ни склероза, ни артроза, ни остеопороза. И ни в какую «монетку» они не играли, столб он не лизал, на качелях никого не раскачивал. Просто у кого-то не воображение, а ёбаный генератор блестящего тупизма. «Ага, — ухмыльнулся тогда Баджи. — А в той яме мы чью-то берцовую кость нашли». «До сих пор храню, — закивал Чифую. — А помнишь, как мы петардой толчок взорвали?» «Как забыть. Круче было, только когда мы по воронам на свалке стреляли». «Жаль, что ружьё пришлось отдать». «Зря мы его, наверное, детдому пожертвовали». «Да-а, надо было в хоспис отнести». Тогда Баджи впервые осознал свою дефектность в полной мере и понял, что его поломанные, сколотые края, возможно, годятся не только для того, чтобы резать. Они, возможно, идеально состыкуются с краями такими же поломанными и сколотыми. С того дня они раз за разом соревновались: кто придумает наиболее долбанутое и неправдоподобное воспоминание? «Помнишь, с этой самой крыши мы с парашютами прыгали?» «Помнишь, в этом заулке ты бомжу передёрнул, а я снимал?» «Помнишь, в этом магазе мы хомячка купили, но ты его сожрал?» «Помнишь?..» И второй неизменно ответит: «Помню, конечно. Словно это было вчера». Иногда Баджи хочется всё испортить. Это всё его разрушительная суть, это всё его демоны: «Бей. Бей. Бей». «Давай, разъеби тут всё, как ты умеешь». Баджи хочется спросить: «Помнишь, тут я впервые засунул свой язык тебе в рот?» Баджи хочется, чтобы Чифую скривился, будто сейчас блеванёт, и отрезал бы: «Не помню». Тогда Баджи выбил бы ему все зубы, превратил бы его лицо в кровавую рану, так, чтоб глаза его метеорологические вытекли из глазниц, так, чтобы кости пришлось собирать на хирургическом столе, как окаменелости динозавра. И чтобы собрали их неправильно, чтобы всё перепутали, и Баджи потом взглянул на него и сказал бы тоже: «Не помню». Баджи хочется разрушить его красоту до основания. Есть в этом что-то завораживающее. Это как смотреть на шар-молот, в бетонную крошку разбивающий фасад исторически ценного здания. Или как поймать бабочку и сжать в кулаке, чувствуя надлом тонких крыльев. Как сесть на новенький «харлей», разогнаться хорошенько и вмазаться в стену. Сжечь «Большую волну в Канагаве». Скурить древний императорский свиток. Взорвать Асакусу. Руки зудят агрессивно, жаждуще, и Баджи думает: «Скорее бы уже дошли». Если он накормит своих демонов чужой кровью, Чифую, может, и доживёт до вечера. — Баджи, — окликает он вдруг. С понурой чёлки капает, ресницы мокрые, и весь он — та самая шавка, которую хозяин в такую погоду из дома не выгонит, но вот, походу, выгнал. — Послушай меня. В голосе Чифую искренность издыхает, запекается, корчится в какую-то исповедь. — Чё? — спрашивает Баджи настороженно. — Я знаю, что ты не согласишься, но я обязан попытаться снова. Давай не пойдём. Пусть Майки даст это поручение другому. Лицо Баджи искривляется, искажается, идёт рябью, как лужа, в которую швырнули камень. Вот только швырять в Баджи камни — последнее дело. Он швырнёт в ответ дом. — Ты охуел? — Баджи сжимает куртку Чифую, вздёргивает его вверх — тот даже не напрягается. Да что с ним такое?! Висит безвольной тряпкой. Смотрит на Баджи треснутым небом. — Зассун ебучий! — Баджи скалится и трясёт Чифую. С каких пор этот пиздюк чего-то боится? С каких пор он больше. В Баджи. Не верит. — Баджи, — повторяет его имя так, будто оно для него имеет другой смысл. Когда голос Чифую ломается на нём, Баджи больше не уверен, что его действительно так зовут. — Ты умрёшь, если пойдёшь драться с ними. «Вообще-то, — думает Баджи, — нет». Он бессмертен. Он неуязвим. Он ёбаный Терминатор (если бы Терминатора воспитали волки). Блять, если бы Терминатора воспитали волки… Охуенный бы вышел фильмец. — Меня не убьёт шайка каких-то… — Ты не понимаешь, — Чифую мотает головой — размашисто, поломано, будто все шарниры в его шее раздолбались в край, и дурная его башка вот-вот отделится от тела. — Я видел это. Снова и снова. Уже полсотни раз. Я всё перепробовал, я… Баджи. Я не хочу видеть твою смерть опять. Ага. Ясно. Чифую словил приступ шизы. Чифую что-то принял. Или его мозги наконец среагировали на все полученные сотрясения и подали в отставку: всё, больше мы это терпеть не будем. — Ты мне не поверишь, я знаю. Ты ни разу не поверил, но… Этот разговор уже был у нас. — Ты ебанулся? — это они говорят в унисон. И дальше тоже: — Как ты… Хватит повторять за мной. Блять! Что за… Вот срань! Баджи отталкивает Чифую от себя, как чумного. Если этот шизоид и впрямь научился читать мысли, то… — Сейчас ты предложишь мне угадать, о чём ты думаешь, — говорит Чифую. В его взгляде вызов и азартная улыбка, но всё это покрыто ржавью какой-то безвыходности. Усталости. — Но я не читаю мысли. Я просто знаю, что ты скажешь дальше, потому что это уже случалось. Баджи пытается придумать самую невероятную херню из всех, но в голову приходит только… — Терминатор, воспитанный волками, — кивает Чифую. — Классный бы вышел фильм, согласен. Баджи думает, что должен бы, наверное, испытывать шок или хотя бы лёгкое замешательство, но в голове пусто. В голове вакуум, в котором ни звуки, ни мысли не распространяются. И желание только одно: въебать бы кому-то. — Сейчас ты скажешь: «Да похуй!», и мы пойдём пиздить тех старшаков. У одного из них будет нож, у лысого в красной байке. Я полсотни раз пытался тебя спасти. У меня не получается. Никогда не получается. Даже когда я умоляю тебя утром никуда не идти. Когда я пытаюсь уговорить тебя взять с собой отряд. Когда я нападаю на того лысого первым. Ты всё равно умираешь. Ты всегда умираешь, а я не могу тебя спасти. Ты умираешь, Баджи, а я… Я… Баджи никогда не видел, как лицо Чифую уродливо кривится от плача и, честно говоря, отлично бы прожил без этого зрелища остаток жизни. — Вытри сопли, бля, смотреть тошно, — говорит Баджи, переходя на сдавленный рык. Чифую усмехается, трёт лицо ладонью, распрямляет плечи. Небо под его ресницами обещает грозу. — А потом я делаю кое-что — и это отматывает время на двенадцать часов. Не больше и не меньше. Всегда двенадцать. Я не знаю, как это работает и почему. Может, вселенная меня просто ненавидит. Может, я умер и попал в ад. Двенадцать часов?.. Баджи мысленно прикидывает время. Примерно четыре утра. Сегодня в четыре утра Чифую постучался в его дверь с тарелкой лапши и двумя парами палочек. «Позавтракаем?» — спросил он тихо. — Что ты делаешь? — спрашивает Баджи. — Пытаюсь тебя спасти. — Да нет, блять. Ты сказал: «Делаю кое-что». Что? Чифую отводит взгляд, тянется к капюшону, которого на этой куртке нет. Он всегда надевает капюшон, когда хочет скрыть розовеющие уши. Краснеет Чифую всегда, как целка. — Ничего, — бормочет он. А потом в его лице что-то меняется, как обычно перед тем, как он выдаёт очередной шедевр: ебанутый какой-то план. — А впрочем… Что мне терять-то. И он подаётся вперёд, касаясь губ Баджи своими — и что-то вспыхивает, пролетает по позвоночнику разрядом, тяжёлое, как товарняк. Разгоняется, врезается в грудь, сминает рёбра в металлолом. — Странно, — говорит он. Покрытый красными пятнами лихорадки, с глазами, полными пиздеца. — Ничего не произошло. Ну да. Совсем ничего. Мир налился жаром, взорвался поспевшим вулканом, растёкся огненной лавой. А так совсем ничего. — Обычно это работает, и время… И я… Блять, — Чифую путается в словах, спотыкается о них. Мямлит. — Похуй, идём мочить уёбков. И первым убегает вперёд. Баджи подвисает, как заглохнувшая колымага, на добрую минуту, прежде чем пускается за ним. Какого хуя. Какого хуя Чифую его… Поцеловал?.. Слово это кажется Баджи таким неправильным, иностранным, что хочется залезть в словарь и проверить, а так ли оно звучит. Чифую клюнул его губы своими и свалил, как последнее ссыкло. Чифую, всегда принимающий удары с упрямой улыбкой камикадзе. Чифую, выходящий один на один с отпетыми головорезами. Времени обдумать произошедшее уже нет. Они — те еблыги, к которым послал их Майки — сидят под мостом у канала, как тот и говорил. Ходячие отбивные. Ноздри Баджи раздуваются, как у гончей, выследившей добычу. Пахнет куревом, затхлостью и сырой вонью канала. Они замечают Чифую издалека, поднимаются с захарканного асфальта и встают в нечеловеческий свой рост, разминают плечи. Ухмыляются. Баджи стягивает волосы в хвост. Он заставит их хныкать и молить о пощаде. Каждого. А потом он прижмёт Чифую к стенке и заставит объяснить свою маленькость. Свою ничтожность. Свои горячие губы и его, Баджи, тарабанящее сердце. Первому он ломает нос торопливо и смазано, а вот второго впечатывает мордой в стену с садистским наслаждением, смакует хруст его костей. Прилетает по уху от третьего, и Баджи встречает звон в голове с гостеприимной радостью. Наконец-то. Давайте, крысы, нападайте толпой. Чем больше, тем веселее. Краем глаза Баджи видит, как Чифую набрасывается на громилу в красной байке, валит его на землю, осыпает ударами. Будто тесто месит: снова, и снова, и снова бьёт его истерзанную физиономию, пока какой-то хлыщ с зачёсом не стаскивает его с бессознательного тела. Баджи тяжёлым кулаком перебивает чей-то хребет, локтем отпихивает самозванцев-помощников. В такие моменты он чувствует: он там, где нужен. Он делает то, для чего был создан. Он — орудие, которым Бог избавляет этот мир от долбоёбов. — Свастоны передают сердечный привет, — смеётся он, ногой сталкивая особо ретивого гопаря в канал. Через пару минут пыхтенье и крики вокруг затихают. Баджи дышит с перебоем, но усталости не чувствует. Только жадность, только нехватку, будто ещё чуть-чуть — и он понял бы что-то важное, но сколько бы рож он ни расквасил, этого всегда мало. Цельность не обретена. Поломка не исправлена. Чифую стоит на коленях, смотрит на него с тишиной во взгляде. Изо рта у него течёт струйка крови, но дождь размывает её грязным пятном. Он улыбается сакральной какой-то, молитвенной улыбкой. Появись за ним ореол света, ореол мученика — Баджи бы не удивился. Преклонил бы колени, взял бы его лицо в свои ладони. Раздавил бы его череп своими пальцами. Баджи вздёргивает его на ноги, и Чифую сдавленно хрипит — так звуки крошатся в ласковый шелестящий смех. Ржёт он. Смешно ему, сучёнышу. — Ты жив, — говорит Чифую. — Хуя ты наблюдательный. — Ты жив. — Будто меня может убить какая-то зубочистка. — Зубочистка… — повторяет Чифую его слова, смотрит вниз. Туда, где между его рёбер торчит рукоять ножа. Баджи знает, какие ножи имеют такие рукояти: охотничьи, широкие, с зазубринами на лезвии. Сантиметров двадцать в длину, не меньше. Такими разделывают трупы. Такие из трупов и вытаскивают. Чифую наваливается на него тяжело, бессмысленно. Его тело в руках Баджи напряжено остаточно, словно вот-вот боль пройдёт, вот-вот всё закончится. Его руки дрожат, когда он цепляется Баджи за плечи, подтягивается выше, замирает у его губ. Не целует. — Не хочу… Менять, — говорит он и улыбается. Зубы блестят белым сквозь кровь. У Баджи в руках рушится мир. Небо трещит и рвётся, ошмётками падает на плечи. У Баджи в руках обмякает тело Чифую. — Нет. Блять, нет, просто… Сделай это. Поцелуй меня. Исправь всё? Слышишь, уёбок? Исправь всё! Отмотай назад! Баджи трясёт его, сжимает в пальцах его челюсть — сильно, синяки останутся. У трупов остаются синяки?.. Нет, он не мёртв, он не может сдохнуть, он… Пульс. Надо проверить пульс. Бьётся под пальцами. Сходит на нет. Глаза закатились, кожа бледная. Чифую истекает жизнью, и жизнь его, горячая, быстрая, смешивается с грязью асфальта. Баджи слышит, как громко, истошно бьётся его собственное сердце. Так быстро, что реальность расплывается, плоская, как мутное зеркало. Баджи хочет вырвать сердце из груди и разделить надвое, как они делят всё остальное. Он берёт Чифую на руки, делает шаг. Ещё шаг. Он спасёт его. Он спасёт его и заставит постирать любимую куртку, которую сейчас пропитывает его кровь. Он дотащит его до больницы, и там они починят то, что поломано. Починят то, что Баджи разрушил. Редкие прохожие смотрят на них с ужасом. Кто-то звонит мусорам. Отшатываются, бегут, кричат. Баджи завидует их крику. Его собственный сгущается в глотке, царапает её изнутри. Чифую содрогается у него в руках припадочно, дико, а потом затихает. Баджи крепче прижимает к себе его тело. Проходит ещё несколько метров, но с каждым его шагом нести Чифую становится всё тяжелее, словно тело его наливается смертью, тянется вниз, к земле. Баджи кладёт его на скамейку, опускается на колени рядом. У Чифую в глазах застывшее небо. Баджи смотрит, пытаясь понять, что за погода ждёт их завтра. Нужно ли надевать куртку? Нужно ли брать зонт? «Помнишь эту лавку? Сюда я положил тебя умирать». «Конечно, помню». «Но ты путаешь, Баджи». «Тогда я уже был мёртв». Баджи кладёт ладонь на лицо Чифую. Тёплое. Разве бывают у мертвецов такие тёплые лица?.. — Ненавижу, — шепчет он. — Никогда не прощу. Баджи убирает мокрые волосы с его лба, наклоняется близко-близко, слизывает кровь с подбородка — железо и переспевшая, подгнившая сладость. Он чувствует, как собственное горячее дыхание запекается на губах Чифую. Если бы он только мог вдохнуть в него своё больное желание, свою разрушительную силу. Если бы он мог разделить с ним апокалипсис под рёбрами — энергию взрыва, мощь стихийного бедствия. Если бы у него только было время… Двенадцать часов, чтобы всё исправить. Двенадцать часов, чтобы всё разрушить по-новому. У него полно идей. Белый шум дождливого Токио разрезает резкость сигналки вдали, и животные инстинкты вопят Баджи: «Беги!» Демоны внутри заливаются смехом: «Останься». Баджи закрывает глаза и целует Чифую. Мир сжимается до одной пульсирующей точки, чтобы через секунду взорваться сверхновой, сверхмассивной темнотой. От перепада давления мозги плавятся, в груди печёт пустым отсутствием вдоха, и Баджи тонет, тонет, задыхается и… Комната давит тишиной, какая бывает только перед рассветом. Бьётся о щёку комар, звенит тонко над ухом, пристраивается наконец над бровью, и Баджи рефлекторно пришибает его ладонью. Сон?.. Хуёвый, очень хуёвый сон. Баджи выдыхает, смотрит на часы. 4:12. Баджи лежит, ожидая, пока кошмар развеется. Они всегда забываются слишком быстро, развеиваются до того, как он успевает ухватиться за миражные образы. Но сейчас он помнит всё слишком хорошо. Он всё ещё чувствует вкус крови Чифую на языке. Что ж. У Баджи всегда отлично выходило всё разрушать. Ничего удивительного, что он сломал пространственно-временной континуум. Бог, наверное, сейчас разгребает груду обломков и думает: «Кейсуке, блять, Баджи». В дверь стучат, и Баджи вскакивает с постели, спотыкается о ворох сброшенной одежды — кожа, змеиная кожа, — и несётся открывать. Чифую стоит у его порога с миской лапши. От пряного аромата сворачивается желудок, урчит. — Позавтра… — Ты сдох. Лицо Чифую меняется урывками, эмоции изламывают его мимику — пластичную, резкую. Удивление, осознание, снова удивление. — Ты помнишь. Но я ничего не делал, я ведь не стал, я… — Решил сдохнуть, оставив меня разгребать всё дерьмо самому. Чифую подбирается, вздёргивает подбородок. Гроза в его взгляде к дождю, но Баджи и так это знает. — Ну, не всё же мне одному с этим ебаться. — Что изменилось? — спрашивает Баджи. Ему надо знать. Ему надо понять, как это работает, чтобы разъебать по-новому, со вкусом. У него полно идей. — Ничего. Всё было так же, только… — он замолкает, стискивает губы в тонкую линию и палится, палится своими красными ушами. — Только ты меня засосал. Точнее, нет, ты хуйню какую-то сделал. Сосутся вообще не так. — Нет? — скрежещет зубами Чифую. Баджи забирает из его рук миску лапши, берёт палочки, втягивает макаронины шумно, разбрызгивая бульон. — Нет, — говорит он с набитым ртом. — Думаешь, эта поебень заразна? Теперь я у руля? — В душе не ебу, — выдыхает Чифую. Тоже палочки берёт, набивает рот жадно, голодно. Так и стоят, жрут прямо на пороге, переглядываются. — Помнишь, мы тут как-то лапшу умяли на двоих в четыре утра, а потом я засунул тебе язык в рот? Чифую замирает. Щёки набиты лапшой, губы жирно блестят. Он шумно проглатывает всё, вытирает рот рукавом. — Помню, конечно. Тогда ещё время ёбнулось на двенадцать часов назад. — Разве? Мне казалось, оно так делает, только когда кто-то из нас дохлый. — Да хуй его знает. — Не проверим — не узнаем. — А если не сработает? — Попробуем снова. — И снова. — И ещё разок на всякий случай. — Или два. — Или ты уже заткнёшься нахуй, а? Чифую кладёт руки ему на плечи, с силой надавливает, заставляя наклониться. Целует больно, целует раной, целует гранатой с вырванной чекой, вдавленной в грудь Баджи. Секунда, вторая, третья — и всё там к хуям разворотит. С временем действительно что-то творится. Оно дрожит, мечется, разбивается со звуком выроненной миски, разливается горячим бульоном, обжигая босые ступни Баджи. — Не сработало, — говорит Чифую. Баджи дёргает его на себя, закрывает за ними дверь. — Ты по вкусу как говяжий бульон. — Ты по вкусу как самодовольный мудила. — Часто самодовольных мудил пробуешь? — Каждый день пачками жру. Баджи смеётся, сжимает пальцы на горле Чифую. Под кожей пульсирует быстро-быстро, с истерической прям скоростью. Живой. Живой. — Придушишь, бля. — Может, и придушу. Мы теперь бессмертны. — Главное, не сдохнуть по-отдельности. Я не хочу врываться в морг, как какой-то ёбнутый некрофил. Баджи отпускает его горло, наклоняется, слизывая красные следы своих пальцев с подрагивающей кожи. Чифую шумно дышит, сжимая пальцами его плечи. — Что если… Что если кому-то из нас суждено умереть сегодня? Что если этого нам никак не изменить? Баджи хмурится, втягивая носом густой после сна аромат чужого тела. — Значит, у нас есть ещё двенадцать часов. — Всегда будет двенадцать часов. — Снова и снова. — Снова и снова. — И мы никогда не умрём. — Отвечаешь? — Отвечаю. Я добазарился. У меня там связи наверху, знаешь. «Половые, — додумывает Баджи. — Жизнь ебёт меня без устали, я ебу её в ответ». — Если у нас осталось двенадцать часов, — говорит Чифую. Слова его дрожат от неразрешённого напряжения. Смотрит на Баджи с ожиданием. Смотрит на него бескрайним небом, — чем займёмся? Баджи ухмыляется. О. У него полно идей.