Якорь

Глухие удары сердца почти в глотке, отдаваясь набатом в ушах. Битва позади, от доспех тянет кровью и металлом, оседая на языке. Но все тлеет, становится незримым - разум отчаянно борется с накрывающей тело похотью. Кончики и костяшки пальцев побелели, стараясь удержаться за дерево стола, а второй зажать рот, чтобы стоны эхом не разносились по монастырю. Отличная акустика, но не для того, чем они тут занимаются. Ивару нравится. Он берет жадно, пошло причмокивая, пока по подбородку течет слюна. Ему не пришлось особо махать топором, все разрешилось слишком быстро, он разочарован и распален, и эту энергию он привык куда-то девать: случайные связи, грубый секс с собратом по оружию, с пленником - Кёлберт уверен, что до него это было нормой. Сейчас Ивар жадно проталкивает член мальчишки в глотку, сглатывает, жарко выдыхает на светлые кучерявые волоски. Кёлберту трудно не прозвучать, словно колокол, в этой церкви. Его трясет, выгибает, но цепкие пальцы викинга крепко удерживают на месте за бедра. Синяки для его тела не в новинку, раньше они были только от битв, драк, а теперь на нем полным-полно отпечатков его хозяина. Разум нитью подвязывается за это слово, старается отрицать, но в такие моменты, когда Ивар перед ним на коленях, так жадно сосет его член - отрицать бессмысленно. Взгляд ловит случайно, хочется захныкать от напряжения, и Ивар видит это. Хочет этого. Для этого ему достаточно сделать одно движение - оторвать руку мальчишки от стола и положить себе на голову. Требовательно, одним лишь взглядом приказывая пользоваться. Кёлберт никогда не мог отказать Ивару в таком, даже если было не время и не место для этого. Похоть захватывала разум и тело, подчинялось чужим немым приказам, становясь послушнее любого солдата. Пальцы вплетаются в вороньи перья-волосы, сжимая, направляя взять до конца, кожей чувствуя этот довольный выдох. Раньше ты любил грубо? Тебя драли в горло, чтобы ты успокоился, Ивар?... Кёлберту казалось, что он не сможет покраснеть ещё больше, не будет сил удержаться, чтобы не излиться прямо сейчас, представляя и злясь одновременно. Из головы вылетают абсолютно все мысли, оставляя безграничное ничего, колоколом отзываясь в сердце звенящей пошлостью, выгибается, двигая бёдрами навстречу этому горячему горлу, насаживаясь полностью, раз за разом. Стоны, хриплые, пущенные дрожью по члену выбивают из его глотки пошлые звуки, которым нельзя существовать на церковной земле, и Кёлберт хнычет, раздираемый всем этим, возбуждаясь ещё больше. Ивар пользуется моментом, сжимая упругие ягодицы, пока мальчишка вжимается раз за разом в его горло беспощадно, так, как нужно им обоим, слыша сквозь пелену эти заглушенные стоны, умоляющие, желанные. Язык обводит вены, цепляет головку, требовательно врезаясь кончиком в дырочку уретры, слыша как голос мальчишки звучит тоньше, громче, и снова пропускает его член в горло. Ещё. - И-ивар!... - Молодец, смог произнести его имя, что тихим эхом разнеслось по церкви, отражаясь от цветного витража, холодных стен и икон - как же ваш Бог любит цацки. Носом он приминает влажные светлые волоски, сглатывает член в саднящем горле, отвечая стоном на этот оклик. Мальчишка спускает прямо в горло, даже не предупредив, и это бьёт по нервам так правильно. Ивар рефлекторно глотает, сжимая чувствительный член горлом ещё и ещё, под явный, оглушающий тишину вскрик Кёлберта. Его еле держат ноги, но мальчишка хватается за стол, находясь где-то в раю. Хотя, судя по взгляду, скорее в пекле. Член в штанах отчаянно требует внимания, и Ивар снимается с опавшего члена, облизываясь и, наконец, вдыхая полной грудью. Хочется разложить Кёлберта здесь, в церкви, чтобы его Бог видел как стонет и кончает его сын, но в голове пульсирует и раздражает мысль о том, что у него нет с собой ничего, чтобы облегчить участь этой бледной задницы. Ивар поднимается на ноги, и они держат его ничуть не лучше, чем Кёлберта, но он упрямого разворачивает мальчишку к себе спиной, заставляя опереться на локти - такая знакомая поза, так ведь? До Кёлберта не сразу доходят действия Ивара, но когда в голове оседает хотя бы одна трезвая мысль, он стонет, раскладываясь грудью на прохладный от сквозняков стол, выпячивая задницу кверху. Хороший мальчик. - Чт-хааа!... - Сбить его с мысли легко, зная как. Ивар сжимает его бедра крепче, проталкиваясь между ними влажным от естественной смазки членом. Возместишь за мою сострадательность, коей раньше не было и в помине. Мальчишка стоит на носках обуви, хватается за стол, красный до кончиков ушей и шеи, пока Ивар вжимается твердым членом между его бедер, рычаще выстанывая, что сделает с Кёлбертом потом, когда будет заветное масло. Он сам для себя не осознает, как тянется ближе, пока упругие бедра так узко сжаты для него, и кусает загривок до красной отметины, изливаясь на чужие ноги. Между ними так скользко, и Ивар стонет глухо, ведь хорошая мысль пришла уже после - стоило кончить на дырочку мальчишки. Ох, как бы он проскулил. Опирается локтями по обе стороны от Кёлберта, они оба пытаются отдышаться, а с Ивара, наконец, спадает эта пелена "либо война, либо я трахну тебя". Работает в оба конца как закат и рассвет - всегда и без исключений, Ивар добивается того или иного. А лучше всего и сразу. - Ивар… Мокро. Пусти. - Голос мальчишки дрожит, тихий всхлип тоже слышится отчётливо в тишине церкви. - В следующий раз я тебя вылижу сзади. Будешь рыдать. - Рычит в загривок довольно, шлепая упругую ягодицу ладонью, и ещё до возмущений юного элдермэна, вытирает его бедра тряпкой, помогая надеть штаны, разворачивая к себе лицом. Поцелуй, на удивление, получается влажным, но неспешным, сладким. Кёлберт, порой, на такую нежность реагирует как щенок на косточку - Ивар позволяет ему все. Брат смотрит на него, выходящего из церкви, понимая что произошло, но не говорит и слова. Он знает, что бывает, если Ивар не прольет кровь своим топором, когда пламя разливается в венах. А вот от Кёлберта старается взгляд спрятать, дабы тот не заметил. Ивара можно лишь принять такого, какой он есть, но, он вынужден признать, мальчишка влияет на него благотворно, сглаживая совсем уж острые углы викинга. Осталось лишь закрыть глаза на красные, собственнические отметины на бледной коже, и поменьше задавать вопросов. Это Ивар, который, наконец, нашел свой якорь.