На север — ебать тюленей!

Вспышки, камеры, тот самый «красный огонёк» у оператора, громкая музыка, свет софитов прямо в лицо, полный зал девушек, которые вечно что-то верещат, отбивка, «шоу без сценария», гости (временами тупые до невозможности), «новые импровизации», «Ты знаешь, во что мы будем сейчас играть?», оскорбления (в узких кругах известны как юмор), гримеры, актёры, ведущий... Шоу «Импровизация». Арсений его непосредственный участник. Фанатки Арсения в своих фантазиях различными изощренными способами миллион раз сводили его Шастуном (они называют себя шипперами, оправдывают таким образом отсутсвие личной жизни). Режиссёры даже рассматривали это как неплохой пиар ход. А он терпеть их не может. Сначала все казалось весёлой игрой, замечательной карьерой, мол, вот-вот и его заметят, пригласят в театр, в кино — культура! Он ведь так давно мечтал об этом, он литературен, он учился в театральном, вся его жизнь — сцена. Но явно не такая. Временами складывалось впечатление, что он лишний на этом празднике жизни. Кто вокруг него? Стоматолог, электрик и менеджер, ведь это смешно! Именно так, смешно, это шоу, массовая культура, развлечения, здесь нет серьёзности, всю ее «бессменный ведущий» просит оставить на час их экранного времени. Людям нужно выпускать пар, людям нужно развлечение, людям нужны клоуны. Арсений мечтал заставлять задумываться. Мечтал о театре. Он актёр, но все, что он делает в этой программе — заставляет себя надевать маску и улыбаться тем, кто бывает ему противен. Он играет на публику, но это не та игра, которой его учили. Подколы Паши, других участников шоу, откровенная временами неприязнь гостей, любовь фанатов, которую и любовью-то с натяжкой не назовёшь, ведь, в сущности, что значит любовь, если он является лишь частью сексуальных фантазий каких-то школьниц? Пеленой застилается взор, когда очередное оскорбление якобы в шутку звучит в его адрес. Ему надоело. Он уже называл шипперов псами, он успел стать злее по отношению к коллегам, но не переставал играть. Раз в год и палка стреляет, однажды и актеру надоедает прилипшая маска. Он сдирает ее с кожей, вырывает с мясом, отбрасывает и топчет ногами. То был последний съемочный день, отсняли новый сезон. Контракт завершён, до подписания нового три месяца, так называемые каникулы, но он и не собирается возвращаться в эту индустрию. Несерьезность убивает в человеке самые лучшие качества, в нем по крайней мере точно. — Ну, Арсюх, давай, до нового сезона, — Паша протягивает ему руку, чтобы пожать ее, как перед этим пожал остальным троим. Зал уже пустой, они за кулисами. — Знаешь что, Паш, — Попов несколько резко, высокомерно, как свойственно любому мелкому актеришке, задирает голову и демонстративно отводит свою руку. Небольшая, но искусственно выделанная судорога проходит по его лицу. В театральном их учили играть презрение, но тут уж сыграли скорее его собственные чувства. И не был бы Арсений Арсением, если бы вырвалось злополучное: «Иди-ка ты нахуй». Тут Попов все же смог сохранить сдержанность и хоть какую-то рассудительность характера. — Богомерзкую чушь пусть теперь несёт любой другой «гей», — он выделил это слово с особым презрением, — я в этом больше учавствовать не собираюсь. Он уходит из студии. Холодная вечерняя Москва встречает с тем же презрением, с каким он только что глядел на Волю. Это не юмор — унижать своих коллег. Это не преданность — писать фанфики с жесткой и изощрённой еблей. Ему это противно, если Шастун ещё смеётся, если ему весело от этой детской игры, то самому Попову не смешно ни разу. Арсений — «граф» из Санкт-Петербурга, его окрестили так участники шоу, первым делом его ведущий. Ирония, прекрасная и отвратительная. «Пафосный себятрог ждёт тебя в зеркале». Со злости он пинает маленький камешек. Москва никогда не спит, да? Мерцающие тут и там фонари и подсветки иногда прямо-таки выводят из себя. Арсений резко выдыхает. Холодный вечерний воздух окутывает и заставляет поежиться... движение сегодня отчего-то оживленнее обычного, он садится в машину и уезжает. Быстрый темп столицы заставляет его двигаться также резко, но временами хочется расслабиться, отдохнуть от мирской суеты, поглядеть на дореволюционные постройки, а Москва так и пестрит стеклом и бетоном, деловым темпом жизни, статусом, деньгами, мимолётными увлечениями. Нет, ему нужна культура, ему нужен театр, ему нужна образованность. И ведь некоторых его интеллектуальных шуток и не поняли бы, не вмешайся Паша со своим наигранно-пафосным тоном, мол, «Арсений у нас тут самый умный». Быстро ведя машину, он не жалел о сказанном. Паша такой же, как все те, кто гонится за деньгами... Он считает себя самым умным, самым лучшим, он — чертов эгоист и лицемер, с такими общаться нужно так, как они общаются с другими. У чёрного входа стоял Шастун, как во всех классических фанфиках, которые он ради шутки читал на всяких третьесортных программах по типу «Что было дальше?». Стоял и смотрел вслед Попову, слушал шум внешнего мира и никак не мог понять, действительно ли он уходит? И что ему теперь делать?

***

— Когда ты просил, чтобы вас с Шастуном не ставили в одни импровизации, я согласился, — кричит с утра пораньше Стас в телефонную трубку. Арсений ещё даже проснуться не успел, но Шеминов никогда не думает о людях. У него ни одного выпуска ещё не смонтировано, а он уже о новых контрактах думает. Арсений полулёжа его слушает, хотя давно мог бы сбросить, и все же отчего-то он этого не делал. — Когда ты меня просил не селить вас в соседние номера в гостиницах во время концертов, что я тебе сказал? Конечно, Арсений, без проблем, мы же не хотим, чтобы ебанутые фанатки подумали, что вы ебетесь через стену. Что на этот раз тебя, блять, не устроило? Арсений не отвечает и сбрасывает. У него не было желания разговаривать, не было вообще никаких чувств. И тут же телефон начинает разрываться от других звонков, но он даже не смотрит в их сторону, просто выключает звук и уходит, оставив смартфон на кровати. У него другие дела, хотя бы элементарно привести себя в порядок и понять, как жить дальше. Скоро будет скандал, но пока никто об этом не знает. Пока он сам должен решить, куда он хочет податься. Куда он может податься... Не прошло и получаса, как на телефоне скопилось порядка двадцати пропущенных, но Попов благополучно наплевал на это дело. Тогда раздался ещё один звонок, но уже в дверь. Совершенно не имея желания с кем-либо контактировать, он все же поплёлся к двери, предполагая что-то важное, но в этот раз ошибся. За дверью стоял Шастун, видимо, самый обеспокоенный из всех. Он сильно изменился за последнее время, не стало уже того пацана, который впервые появился на экранах телевидения. Он возмужал, стал увереннее, но именно в этот момент чуть ли не жался под дверью квартиры Попова, перебирая свои кольца и ключи от машины. — Чего тебе? — небрежно кинул Арсений, опираясь на косяк входной двери. Приглашать Шастуна в дом он решительно не хотел, не хватало ему ещё посторонних в своей квартире. — Арс, слушай, — начал было Антон, но замялся. — Не впустишь? — Нет, — отрезал мужчина. — Ты чем-то на меня обижен? — спросил он с видимым намерением как можно скорее извиниться, если то потребуется. От вида такого раскаивающегося ребёнка (ведь он действительно выглядел так) могло бы сжаться сердце, но Арсений лишь нахмурился. — Неважно. Что тебе нужно? — Это и нужно. Ты на звонки не отвечаешь, с Пашей вчера поссорился, грозишься уйти, даже Стасу ничего не говоришь... — Это не твоё дело, — резко ответил Арсений и хотел было закрыть дверь, но Антон уже крепко за неё ухватился. Попов забыл, что этот "ребёнок" уже давно не был таковым. Шастун так резко дернул дверь, что Арсений даже отступил вглубь квартиры, не давая прямого разрешения войти, но все же и не сопротивляясь, когда Антон перешагнул порог. — Как раз-таки мое, — ответил он, закрывая дверь. — Все ведь хорошо было, мы снимались, ты шутил... ты улыбался, и ничего не предвещало беды. Он как-то резко оборвал свою речь, опустил глаза, словно что-то внутри него перевернулось при воспоминании об улыбке Попова. Арсений же и бровью не повёл, стоял, скрестив руки, строго глядя на Антона, как на провинившегося ученика. Типичный сценарий, и он, Антон, в него вляпался, погряз и потонул, отвратительное зрелище. Арсений давно подозревал, что не просто так Антон не протестует против тех, кто считает их парой, более того — шутит на эту тему, словно есть в ней какое-то особое для него, Антона, удовольствие. Он, конечно, не наблюдал за Шастуном, но некоторые моменты замечал. То он попытается сесть с ним вместе, то попросит подкинуть до дома, то позовёт покурить, прекрасно понимая, что Арсений не курит. В общем, все по классике, неуверенные мальчишеские подкаты, разве что до цветов не дошло. Попов взглянул на своего коллегу и впервые так пристально его рассмотрел. Перед этим все было так, поверхностно, но теперь, решив порвать с таким образом жизни, с карьерой юмориста, он мог наконец выдвинуть свои догадки. Вид Антона его ничем не удивил, обычный парень, жмётся на пороге, перебирает что-то в руках, явно пришёл за чем-то, что его давно гложет. — Арс, ты... не уходи из «Импровизации», пожалуйста... фанаты тебя любят и... — Кого ты обмануть пытаешься? — перебил Арсений. — Меня или себя? Что ты из себя строишь, а? Ты мне в любви признаваться пришёл? — Нет-нет! Ну, не совсем, — попытался отпихнуться Антон, внутри которого уже все перевернулось. Однако не успел он и двух слов связать, как Попов схватил его за руку и потащил в сторону гостиной. В спальню он никогда никого не водил. — Арс, да что ты делаешь? Хватит, пусти! — Ну ты же за этим пришёл, да? — Я... да неважно уже, пусти, я уйду. — Ну уж нет, — он толкнул Антона на диван так сильно, что он предательски затрещал под ним. — Пока ты мне не скажешь, зачем ты сюда явился, я тебя не отпущу, — Арсений оперся о спинку дивана и глядел на Шастуна сверху вниз. Антон выглядел уставшим, ему явно с трудом далась минувшая ночь. Казалось, что он сам нарочно растравляет свою рану, чувствуя в этом какую-то потребность, — потребность отчаяния, страданий… Он все ломался, внутри и снаружи, не понимая откуда это пришло: из внешнего мира или из его души? Как он любил, по принуждению масс или по собственному желанию? — Я с Ирой расстался, — выпалил Антон и поднял было руку, дабы хоть пальцами коснуться лица Арсения, но тот перехватил его кисть, увешанную всяким мусором. Его раздражала вся эта игра, его раздражало, что догадки оказались истиной. Хотелось выгнать Шастуна, но больше, конечно, хотелось показать ему, что эти "чувства" — фальшивка. — И что теперь? — он сильно сжал запястье парня, ещё больше хмурясь. — Ай! Да пусти, — Антон попытался вырвать руку, но все попытки были тщетны. Вопрос повис в воздухе. — Я ради тебя ее бросил! Тут рука Антона оказалась на свободе, а сам Попов отшатнулся, заливаясь смехом. — Да что ты говоришь, милый мой, прямо-таки ради меня? Противно смотреть. — Противно — не смотри! — с обидой, но далеко не со злостью выпалил Антон. — Но не уходи с программы, пожалуйста, — прибавил он с мольбой в голосе. — Не контактируй со мной, хоть нахуй посылай, но останься, Арс... — Какого ты от меня благородства требуешь! Эдакого шага в обратную сторону, только чтобы ты рядом со мной был и вздыхал мне вслед? Эгоистично, Шастун, очень эгоистично. Он обернулся к окну. На улице шумела Москва. Он приобрёл здесь все, что хотел, но оно было словно в кривом отражении — слава клоуна на телешоу, таскающийся за ним влюблённый мальчишка, деньги, которые он зарабатывал на работе, что была ужасной пародией на то, чем он действительно хотел бы заниматься. Анекдот в чистом виде. — На кой хер тебе это? — спросил он, не оборачиваясь. Шастун молчал. Пресловутые фразы по типу «я люблю тебя» только разозлили бы Арсения, поэтому он продолжал крутить кольца на своих пальцах и упорно молчать. — Я задал тебе вопрос, — не выдержал Попов и в точности воспроизвёл его снова. — Да на твой, блять! — не вытерпел Антон, резко вставая с дивана. Арсений повернулся к нему, глядя с той же нескрываемой насмешкой и чем-то новым, с каким-то огоньком в глазах, который не предвещал ничего хорошего. — Ну раз так, — выдал он, быстро вновь оказываясь у Антона и толкая его в плечо, заставляя сесть. Шастун не сопротивлялся. План, ужасный ещё только в представлении, созрел у Попова тотчас же. Как отучить детей от сладкого? Дать им наесться так, чтобы стало плохо. — Арс, ты чего? — тихо спросил Антон, он тут же был перевёрнут сильной рукой, так что он оказался лежащим на диване лицом вниз. — Арс? — Молчи, бога ради, заткнись. Быстро развивающиеся события не дали Антону даже пискнуть. Он почти ничего не чувствовал, только слышал, как Арсений резко стягивает с него джинсы, белье, возится со своими, но, впрочем, не снимая их полностью. Эдакий секс по-быстрому, без чувств, да и, честно говоря, без особого желания. — Ты же этого хочешь? — спросил Попов, приставляя свой член к ягодицам Антона. — Но ведь не так быстро, — ответил Шастун, пытаясь повернуть голову. Однако Арсений уже крепко держал ее так, чтобы парень ни за что не смог кинуть в его сторону ни одного жалобного взгляда. — Арс, может мы хотя бы поговорим? Но Антону не суждено было закончить начатую фразу, ее прервал резкий вскрик: Арсений быстро вошёл в него, не растягивая, без смазки, без единого поцелуя, жестко, пользуясь правом сильного. Теперь отпираться было уже бесполезно, но, будем честны, будь у Антона шанс все остановить, он бы им не воспользовался, слишком долго ждал этого. Несколько очень резких толчков вызвали столько же криков, но Попов быстро зажал парню рот. — Тебе же этого хотелось... чтобы я за этим остался, — говорил он, резко вколачиваясь в Антона, так что каждый раз он чувствовал, как от боли (далеко не приятной) содрогается тело Шастуна, как в ладонь уходят его крики. — Чтобы я ласково тебя называл, чтобы целовал и обнимал, так ведь? А любовь, Шастун, она не такая, — ещё несколько толчков и Антон, видимо, привык, так что мычания, все же доходившие до Арсения, перестали быть болезненными и заменились на сладостные стоны. — О, да я погляжу, тебе нравится грубость, извращенец ты эдакий. Попов сжал ладонь, которой держал голову Шастуна, собирая волосы на макушке в кулак и сильно их стягивая. Он начал входить в раж, и его движения становились все сильнее и порывистее. Его совершенно не волновало, что таким образом он может навредить Антону, ведь он сам знал, на что идёт, сам понимал, с кем связывается... Он оправдывал свои действия всеми правдами и неправдами, но ни на секунду не останавливался, наращивал темп, от растущего напряжения сильнее сжимал волосы парня, да так, что костяшки на руках белели. Антон стонал под ним, что, на удивление Арсения, дико его возбуждало, потому спустя еще несколько таких толчков он кончил, и, более в Антоне не задерживаясь, вышел, натягивая штаны обратно. Даже не взглянув на Шастуна, он ушел в спальню, предоставляя его самому себе хотя бы на пару минут. На кровати валялся телефон, который разрывался от далеко не первого звонка Стаса. — Да, — совершенно спокойно ответил он, не подавая никаких признаков волнения или усталости. — Наконец-то ты соизволил взять трубку! — раздалось на том конце. — Что это вчера было? — Я отказываюсь от участия в шоу, вот что это было. Мне надоело, Стас, можете искать себе другого актёра. — Вот так просто оставишь карьеру? — Это не карьера, это губит меня. Да, так просто оставлю, — последовало некоторое молчание. Арсений слышал, как Стас тяжело дышит, вероятно со злости. — Последний раз тебя спрашиваю, Попов, в шоу вернешься? — Нет, — отрезал Арсений и сбросил вызов. В комнату медленно вошел Антон, опустив глаза и прикусывая от волнения нижнюю губу. — Арс... — начал было он, но Попов его перебил: — Завтра я уезжаю в Питер и сюда больше не вернусь. Уходи. Эта новость стала ударом для Антона. Все это время он надеялся, что сможет хоть как-то убедить его остаться, но теперь все надежды разбились. У него было подкосились ноги, его всего полностью затрясло, и он хрипло выдал: — Я люблю тебя. Арсений посмотрел на него с нескрываемым презрением, более того — оглянул с ног до головы того, кто его "любит", и поморщился. На ноутбуке была открыта вкладка с заказанным билетом в Петербург в один конец. — Фу, блять.