Немного свободы

— Могу ли я попросить вас о небольшом одолжении? Вид Томы, свалившегося на чайный дом, как гром среди ясного неба, под руку с едва живой Люмин, едва ли может оставить служительницу равнодушной. Но она умеет держать лицо и признаёт в Томе авторитет той же степени, какой есть у всего клана Камисато — поэтому только кивает. — Ни при каких обстоятельствах не впускайте посторонних. Обо всех подозрительных визитёрах докладывайте мне. — А что госпожа Аяка? — робко интересуется служительница. Тома задерживается на пороге всего на мгновение — чтобы окинуть улицу взглядом и отметить в дальнем её конце какое-то волнение. Кто-то бежит сквозь толпу, и Томе сейчас очень не хочется, чтобы этим кем-то оказался отряд вооружённых солдат. — Госпожа Аяка скоро узнает всё сама, — только и вздыхает Тома, скрываясь внутри. Стены чайного дома, которым целиком и полностью владеет комиссия Яширо, — для него сейчас единственное безопасное место во всей Иназуме. И всё же, когда Тома растягивается на татами в дальней комнате, то мысленно отмечает: всё не так. И больше никогда «так» не будет. На него объявлена охота, Сёгун Райден в любой момент явится за его Глазом Бога, придётся поднимать старые связи… Стены давят — совсем другое ощущение, когда знаешь, что отсюда больше нельзя спокойно выйти. Тома делает несколько бестолковых кругов по пустой комнате, потом усаживается за стол и, скрестив ноги, тянется к чайнику. Аяка всегда говорила, что хороший чай — единственное, что может по-настоящему успокоить разволновавшееся сердце, и сейчас, наверное, лучший момент это проверить. Тома не умеет заваривать чай так же хорошо, как это делает она, но он и не правящая принцесса из политической верхушки — может себе позволить. Занятый чайником, Тома прекрасно слышит через тонкие бёбу, как кто-то входит внутрь. Таромару не подаёт голос, значит, всё в порядке, но на всякий случай Тома бросает быстрый взгляд к своему копью, прикидывая до него расстояние… И потому упускает момент, как поступью торопливых шагов его уединение бесцеремонным образом нарушают. — Ты… ты жив. …нарушает человек, которому Тома готов простить всё на свете. Аяка смотрит на него долгую долю секунды — широко распахнутыми серыми глазами, в которых невооружённым взглядом видно её облегчение. Её губы дрожат в слабой улыбке, а затем она летит к нему через всю комнату, и Тома сам не замечает, как оказывается в её объятиях. Он вздрагивает: Аяка не из тех, кто позволит себе так откровенно обнимать простолюдина, но от неё исходит такое тепло, что Тома не удерживается. Зарывается пальцами в стянутые волосы на затылке, выдыхает — а потом всё это растворяется. Аяка выпрямляется, делает шаг назад и отводит взгляд. — Извини, не стоило мне… Я имею в виду… я слышала новости с церемонии, я знаю, что вы сбежали, но всю дорогу сюда я думала… — Пустяки, миледи, — Тома усмехается. — Меня так просто не взять. Сделать тон у голоса ничего не обязывающим он может, а вот игнорировать сожаление от упущенного момента… с этим сложнее. Аяка живёт по заповедям благородной девицы: не выражать чувств прилюдно, соблюдать правила этикета, не бросаться на шею к собственным слугам… Тома и так всю жизнь с того момента, как они познакомились, уверяет самого себя, что снискать доверие принцессы и без того достижение. Она называет его другом — не слугой, не простолюдином, другом. Этого достаточно. Должно быть достаточно. Аяка улыбается. Улыбка всё ещё дрожащая, но она рада — Тома видит по глазам. То, что не могут прочитать в ней другие, всегда подмечает он. — Твой Глаз Бога… — она мнётся, будто вопрос слишком бестактный, и Тома в ответ только протягивает ей ладонь с тепло греющим кожу артефактом. — Всё ещё при мне, как видишь. Спасибо Люмин. Аяка протягивает руку, но в последний момент сжимает пальцы в кулак и опускает. Касаться чужого Глаза Бога — слишком личный жест, всё равно что заглянуть в его душу. Тома с радостью отдал бы его безвозвратно, если бы от этого был какой-то толк — всё равно, кроме неё, больше никто во всём Тейвате не имеет права в эту самую душу лезть. И почему тогда ей так играючи это удаётся? — Храбрая девочка с сердцем настоящего воина, — Аяка аккуратно присаживается за стол напротив Томы. Качает головой, глядя на нещадно растерзанные им чайные листья, и без слов отбирает приборы. — Расскажи мне всё. Как это произошло? Тома не горит желанием вспоминать. У него в жизни бывало много моментов, когда он чувствовал себя беспомощным — но стоя на коленях перед Сёгуном Райден, в окружении стражей и под пристальным взором каменного божества… это, пожалуй, возглавит список вещей, которые Тома не будет пересказывать своим внукам. Но Аяке он пересказывает. Честно и открыто. Быть с ней искренним даже забавно: считая его настоящим другом, она в редкие моменты расслабляется и выпускает эмоции наружу. Она улыбается, восхищается, ужасается, и всё это отражается в её невероятно живой мимике так, что даже не поверишь, когда увидишь её на церемонии клана Камисато в официальной должности. У неё потрясающий спектр эмоций — да, абсолютно такой же, как у любой другой девушки, но Аяка прелестна тем, что этих эмоций от неё добьёшься редко. И когда она показывает Томе настоящую себя… это всегда, всегда стоит того. — …в тот момент, когда она вырвала у меня Глаз Бога — знаешь, что я почувствовал? — Тома крепче обхватывает чашку, чтобы не выдать дрожь в пальцах. Он воин на чужой земле, он идёт наперекор самому Архонту — и даже этого боится не так сильно, как делиться с Аякой самым личным. — Я почувствовал, как будто из груди живьём вырывают сердце. А вместе с ним забирают все мечты, чувства и желания, всё, что делает меня мной. На короткий миг я даже смирился. Я забыл бы всю прошлую жизнь, а мои надежды остались бы там, в этой каменной статуе. Но я бы про них даже не вспомнил — это же не так плохо, да? Аяка дёргается, и чашка опасно кренится в её руках. — Ты бы умер, — говорит она — резко и прямо, а потом сжимает губы, будто сама пугается своих слов. Тома может только усмехнуться в ответ: — Нет, миледи, я был бы жив. Просто меня бы это уже мало волновало. — Но ты здесь, — Аяка ставит чашку на столик. И правильно, иначе от чая в ней бы мало что осталось. — Живой. Здоровый. С Глазом Бога. Я боялась, что Люмин не успеет и что ты… Если бы я только могла пойти за тобой сама… — Ты бы подставила под удар весь клан, — мягко укоряет Тома. — Я всё понимаю. И так всегда: если бы она могла. Если бы не титул. Если бы не честь и долг главы клана. Если бы не Трикомиссия со своими законами. Если бы он не был простолюдином. Если бы ему было позволено. — Так или иначе, — Тома поводит плечами, отгоняя мрачные мысли, — теперь-то я отсюда никуда не денусь. Я взаперти. Если высунусь — мой Глаз Бога тут же вернут куда положено, а со своими чувствами я расставаться не слишком хочу. Возможно, он смотрит Аяке в глаза чуть дольше положенного — потому что, улавливает она в них что-то или нет, но отводит взгляд. И торопливо поднимается на ноги. — У меня есть кое-что, — ободряюще улыбается она, — это поднимет тебе настроение, готова спорить. Я быстро. Она оставляет чай остывать на столе — вопиющее нарушение правил этикета, между прочим — и скрывается за бёбу. Тома со вздохом вытягивает ноги, потому что он слишком воспитан и культурен, чтобы подглядывать за дамой — особенно за Аякой. Когда он впервые по незнанию заглянул за ширму, один из её вееров оставил ему симпатичный шрам на скуле, зато это помогло ему понять, что Аяка — последний человек, который тянет на девицу в беде. Они тренируются вместе, едят вместе, гуляют по городу вместе, и за всё это время Аяке ни разу не потребовалась его защита. Тома оберегает её, но лишь до того момента, как она сама возьмёт в руки меч — с остальным она прекрасно справляется самостоятельно. Нуждайся она в нём больше, чем просто в друге, скрашивающем одиночество птицы из золотой клетки… кто знает, что было бы тогда. Всё равно ведь главного Аяке он так и не сказал. Не сказал, что в тот самый момент он допустил одну простую мысль: может, так оно будет лучше. Забыть чувства к человеку, с которым всё равно ни при каких обстоятельствах нельзя быть вместе, не такая уж плохая участь. Не такая болезненная, что ли. И сейчас Тому пугает то, что он готов был расстаться с этим теплом добровольно. Аяка появляется, когда чай давно остывает, а Тома успевает несколько раз измерить маленькую комнатку шагами по периметру. Тридцать четыре шага, к слову — не так уж и много для человека, не привыкшего сидеть в тесных коробках до конца жизни. Она ставит перед ним миску с едой — листья сакуры вперемешку с розовыми бутонами, сладкий весенний запах и робкая улыбка. Даже если бы у Томы не сводило от голода желудок, он бы всё равно признал это маленьким кулинарным шедевром. — После такого насыщенного дня стоит восстановить силы, — Аяка подвигает ему миску. — Это моти с сакурой. По рецепту, который использовала моя мама. Я редко готовлю сама, но это единственное, что у меня получается хорошо. Тома сглатывает. — Тебе не стоило… — Это меньшее, что я могу сделать в извинение за то, что меня не было рядом. Пожалуйста, ешь. Несмотря на «пожалуйста», в голосе Аяки проскальзывают нотки истинной госпожи клана Камисато. Это не просьба, это приказание — такое суровое, какое она только может позволить себе по отношению к другу. Поэтому Томе приходится подчиниться — и есть. — Очень вкусно, — изумлённо признаёт он, отправляя в рот первый же кусок. — Ты прирождённый повар. Аяка прячет улыбку за шёлковым рукавом платья: — Я же говорила: всё остальное мне не даётся. Это рецепт моей мамы, вот кто настоящая мастерица. Она готовила эти моти по праздникам, в остальное время, как бы мы с Аято ни просили, она была непреклонна. На самом деле… — она вдруг склоняется к Томе чуть ближе и заговорщически шепчет: — Иногда я тайком пробираюсь мимо слуг по ночам и готовлю себе эти моти. Мне нравится знать, что я могу сделать это в любой момент. Даёт немного свободы. И мне тем более приятно поделиться этим с тобой. Тома со смешком качает головой, стараясь не думать о том, как чувствуется её тёплое дыхание в какой-то паре дюймов от него. — И все эти годы, пока повара не досчитывались риса в кладовой… Аяка безвинно пожимает плечами. Тома любит её в те моменты, когда к ней возвращается наивное ребячество — забывается, что она глава клана, что они затеяли едва ли не государственный переворот, а за стенами этого дома поджидает отряд вооружённых войск Сёгуна Райден… Остаётся только Аяка, которая улыбается, глядя на то, как Тома приканчивает её маленький подарок. Ради этого можно было и рискнуть жизнью. Тома с сожалением отодвигает пустую миску. Лёгкий запах сакуры всё ещё витает в комнате — это Наруками, здесь всегда пахнет цветами и весной, но рядом с Аякой почему-то отчётливее. — Спасибо, миледи, — чинно говорит он, склоняя голову. — Я невероятно тронут твоей заботой. Если бы я мог поблагодарить чем-то ещё… — Для меня достаточно и того, что ты остался жив. Это лучше любой благодарности. Аяка говорит искренне, но Тома прекрасно знает, что она не подразумевает ничего из того, что он мог бы себе вообразить. Поэтому даже не задумывается — только кивает в ответ на её улыбку. — Как ты себя чувствуешь? Лучше? — Не в пример, — Тома вертит головой, похрустывая суставами. — Когда меня схватили, я думал, что будут пытать, но… всё обошлось. Меня привели к Саре, и она лишь приказала не спускать с меня глаз. Сказала, что моя поимка будет подарком Сёгуну Райден. Кожу натёрло от верёвок, а в целом — хоть сейчас готов сражаться. Аяка качает головой: — В другой раз. Ты нужен мне — и нужен живым и здоровым. Пока ты в безопасности, я спокойна. — Сомневаюсь, что я буду в безопасности, — Тома поневоле бросает взгляд в сторону выхода. Где-то сейчас отряды патрульных прочёсывают весь город в его поисках. Сюда им не забраться, но… — С другой стороны, я бросил копьё нашему Архонту прямо в голову. Я уже ничего не боюсь. Аяка делает то, чего от неё Тома никак не ожидает: смеётся. — Ты удивительный, — признаёт она с широкой улыбкой. Она не прикрывает рот рукой и жмурится — впервые за долгое время так открыто и так несдержанно. …наверное, именно поэтому Тома бессовестно пользуется моментом. Смех Аяки обрывается в тишине комнаты, запечатанный его губами. Тома целует осторожно, он прекрасно знает, что ему нельзя и не положено, и часть его — правильная, ещё могущая думать — даёт Аяке достаточно времени, чтобы его оттолкнуть. Зато другая часть, у которой мыслительные процессы отключаются напрочь… просто радуется, что она этого не делает. У Аяки Крио Глаз Бога — куда бы она ни пошла и в каком направлении ни взмахнула бы мечом, её преследует холод и лёд. Но сейчас её губы и она сама удивительно тёплые. В любые случайные касания она искрится тем самым теплом, которое Тома чувствует, когда сжимает в руке свой Глаз Бога. Тома даёт себе ровно две секунды — две удивительно долгие секунды, которые он обещает себе никогда не забывать. А потом отстраняется. И тут же кается: — Меня можно ненавидеть, миледи. Приношу свои извинения. Аяка молчит. В её взгляде — тоже впервые за долгое время — невозможно что-то прочитать. Просто два серых озерца, в которых Тома, даже сидя на достаточном расстоянии, может разглядеть своё отражение. — Тома, я… пока я Камисато Аяка, — наконец говорит она нетвёрдым голосом, — как бы я ни хотела, я не могу позволить тебе… У Томы в груди даже не ёкает. — Я понимаю. — Но сейчас я просто Аяка, — улыбается она, — и могу только отметить, что у дамы столь благородного происхождения необходимо спрашивать разрешения на поцелуй. У Томы такое чувство, что над ним кто-то смеётся. Аяка, Архонты или сама Селестия — с этим ещё предстоит разобраться. Пока он может только открыть рот — и тут же его закрыть, потому что он не может понять, издеваются над ним или подтрунивают. На такое способна только Аяка. — В таком случае, миледи, — он так и не определяется, но сегодня он уже рисковал жизнью — можно попытаться ещё раз, — позволите ли вы себя поцеловать? Аяка чуть склоняет голову набок, не торопясь с ответом. Она понимает, уверен Тома, что всё это невинная ошибка. Она останется в стенах чайного дома, за пределами которого ей снова придётся стать Камисато Аякой, а ему — беглым преступником. Но раз она останется здесь… В конце концов, им обоим иногда нужно немного свободы. Наконец Аяка улыбается: — Позволяю.