Игры пяти зверей

— …А это Олень! Смотри, А-Юань, сначала нужно вытянуть руки… А-Юань просыпается, и сон исчезает, истаивает, рассыпается. Уходит голос, который снится так давно. Но впервые за много дней вместе с растворяющимся в утреннем свете образом уходит и слабость. А-Юань широко открывает глаза. Место ему незнакомо, он не помнит, как оказался здесь. Кажется, его несли тёплые сильные руки, а после… после всё смешалось в лихорадке. Отбросив лёгкое одеяло, А-Юань выбирается из постели и встаёт перед кроватью. Он замечает кувшин с водой и тщательно умывается, а затем выходит на крыльцо. Вокруг горы, но совсем другие. Площадка вокруг усыпана белыми камнями, неподалёку растёт сосна, устремляясь в небо. Таких деревьев не было на той горе, где он, кажется, был до лихорадки. А-Юань взволнованно озирается, но никого рядом нет. «Сначала нужно научиться дышать, А-Юань, — слышится голос из сна. Всплывает из памяти, успокаивает. — Смотри на меня, повторяй за мной». А-Юань старательно повторяет движения. Сосредоточившись на них, он действительно успокаивается. От дыхания переходит к первой игре — сначала он — Тигр, потом станет Оленем… …К домику подходит человек в богатых одеждах из светлых переливчатых тканей. У него красивое правильное лицо, высокая заколка в волосах. А-Юань прежде не видел таких. Но прерываться нельзя, нельзя останавливаться, и он продолжает, выполняя каждое движение так чётко, как раньше не пытался, будто бы может таким образом повернуть время вспять, оказаться в привычной обстановке, наконец рассмотреть того, чей голос и сейчас нашёптывает прямо из памяти, как правильно делать шаги, выпады, движения рук. — Что ты делаешь, А-Юань? — слышит он голос, но не торопится отвечать. Впереди ещё Обезьяна и Журавль. *** Глава клана Лань, Цзэу-цзюнь, Лань Сичэнь, разрешивший А-Юаню иногда — и пока никто не слышит — звать себя дядей, ведёт его в пещеру Ханьтань. «Тебе нужно встретиться с отцом, — объясняет Лань Сичэнь. — Старейшины разрешили». А-Юань не видел Старейшин и немного боится. Он не знает, кто его отец. Он даже не помнит, был ли у него отец. Но в этом незнакомом месте, где так много белого, он боится капризничать, спрашивать и даже просто говорить. Он старается стать незаметным, маленьким, и только Игры пяти зверей выполняет дважды в день, несмотря ни на что, утром и вечером. Это — единственное, что подсказывает — у него было, было прошлое. Был кто-то, кто научил его всему. Они долго идут по длинному коридору, то ли образовавшемуся в каменном теле горы по воле природы, то ли высеченному кем-то давным-давно, и наконец оказываются в пещере, стены которой затканы сияющим льдом. Там А-Юань видит мужчину в белом, и сердце бьётся быстрее, а внутри возникает не имя, а «богач-гэгэ». Но, конечно, он не говорит это, а почтительно кланяется. — Брат? — тихо говорит тот, кто должен быть его отцом. — Оставишь нас?.. Лань Сичэнь будто бы против, но потом разворачивается и выходит. А-Юань несмело поднимает глаза. — Подойди, — говорит мужчина. — Подойди, А-Юань. А-Юань приближается и наконец может рассмотреть, отчего мужчина сидит с такой напряжённой спиной. Его белоснежное ханьфу сзади пропиталось кровью. А-Юань закрывает рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. В глазах мужчины мягкость: — Не бойся, А-Юань… Это… почти не больно. Расскажи мне, тебя никто не обижает?.. — Нет, — А-Юань знает — мужчина лжёт, лжёт вопреки правилам клана, которые размеренно читает высокий старик каждый день. Он лжёт так же, как тот, кто когда-то учил его Играм пяти зверей. Потому что тому тоже было больно. — Ты… что-нибудь помнишь? — спрашивает вдруг тот, кого когда-то А-Юань называл «богач-гэгэ». — Нет, — повторяет короткое слово А-Юань. — Только Игры пяти зверей. — Игры пяти зверей? — в голосе лёгкое удивление. — Да, — теперь А-Юань отступает. — А-Юань покажет! — ему нужно это больше, чем изнурённому болью мужчине, которого он пока не может назвать отцом. Он сосредотачивается, глубоко вдыхает, наконец начинает — опять с дыхательных упражнений. А-Юань двигается медленнее, чем обычно, чтобы точно не ошибиться. В какой-то момент он замечает слёзы в чужих глазах. Как будто бы А-Юань показал что-то… что-то… — Это он научил тебя? — звучит безошибочная догадка. — Он, — подтверждает А-Юань, пусть не помнит имени, пусть лихорадка украла облик из памяти. Однако они говорят об одном и том же человеке. В этом А-Юань уверен. — Хорошо, это хорошо, А-Юань. Не забывай. *** А-Юань не забывает. Он каждый день начинает с Игр пяти зверей. И даже когда отец — теперь он уже не боится так называть его, когда они одни, — возвращается в цзинши, он начинает день и заканчивает его тренировками. Голос продолжает ему сниться. *** А-Юаня больше не называют А-Юанем. Теперь все зовут его Лань Сычжуй. Он сын Ханьгуан-цзюня и должен соответствовать, быть лучшим учеником. Прошло немало лет с того момента, как он проснулся в незнакомой постели и впервые вышел на площадку перед цзинши и сосредоточился на Играх пяти зверей. Отец рассказал ему, кем был тот, кто научил его. Рассказал без утайки, объяснил, каким видел его, каким считал его весь мир. Теперь Ханьгуан-цзюнь выходит на площадку с ним вместе. Каждый раз начиная с игр Тигра, Лань Сычжуй сосредотачивается на том, чтобы отпустить весь гнев, что испытывает ко всем тем заклинателям, что отказались от справедливости ради власти, ко всем тем, из-за кого Старейшина Илина выбрал смерть, а не жизнь. Становясь Оленем, он берёт под контроль страх и отчаяние — тот страх, что испытывал давным-давно, когда остался один на Луанцзян, но чей призрак следует за ним всю жизнь, отчаяние, что даже не может вспомнить облик тех, кто заботился о нём. Переходя в Медведя, он учится спокойствию, которое так нужно, когда внутри столько эмоций, столько неразрешённых обид. Превращаясь в Обезьяну, он отбрасывает вспыльчивость и жестокость, которые на самом деле спят внутри, ведь в нём всё же есть кровь клана Вэнь, жестокого, вспыльчивого, властного клана. А становясь Журавлём, наконец отпускает печаль, такую же точно печаль, что живёт в сердце отца — печаль о том, кого больше нет в этом мире. *** …Они возвращаются в Облачные глубины вместе с господином Мо, как будто бы сумасшедшим. Лань Сычжуй, глядя на своего отца, на Ханьгуан-цзюня, замечает — тот что-то знает, тот… как будто вдохновлён надеждой, и трепет захватывает и всё его существо. Ранним утром из цзинши струится мягкая мелодия «Песни очищения сердца». Лань Сычжуй приходит на площадку, чтобы обратиться к привычному ритуалу и успокоить волнение. Начиная с игры Тигра, он замечает, как стихает мелодия. Он не слышит голосов, но ему кажется, что за стенами цзинши они звучат мягко и… нежно?.. А после на крыльце появляется господин Мо. Он только в нательной рубашке и штанах, а Ханьгуан-цзюнь отстаёт от него лишь на шаг. Лань Сычжуй не отвлекается, на очереди Олень. И всё же краем глаза он следит за происходящим. Господин Мо смотрит на него очень странно. Лицо его лишено маски, кажется удивительно знакомым. Лань Сычжуй заканчивает с игрой Оленя и обращается к играм Медведя. Господин Мо закусывает губу, а после шагает к нему на площадку и за долю мгновения встраивается в течение движений. Его тело кажется неопытным, нетренированным, но его грация выдаёт, что он отлично знает все игры всех зверей. Вопреки всему Лань Сычжуй начинает волноваться всё сильнее. Медведь на этот раз не позволяет взять под контроль беспокойство. Они вместе переходят к Обезьяне, а после — к играм Журавля. И наконец Лань Сычжуй замирает, а внутри него бьётся: «Кто ты? Кто ты?!» — А-Юань, — говорит господин Мо. Интонация, выражение глаз, что-то ещё, более глубокое, а может, слёзы, появившиеся в краешках глаз, внезапно подталкивают давно затянутую тьмой память. Лань Сычжуй вспоминает всё и сразу. — Вэй-гэгэ, — отзывается он тихо и шагает вперёд, чтобы обнять, чтобы обнять и не отпускать больше. Он не замечает, в какой момент подходит отец, когда он заключает в объятия их обоих. Но это и неважно. Больше неважно. Они наконец-то вместе.