Менты веселятся

Игорь отвык играть на гитаре. Не брался за нее аж со школы — некогда было пустяками заниматься перед экзаменами. А если уж совсем честно, не играл он вовсе — не было у него собственного концертного репертуара, пюпитра для нотных листов, самих нотных листов со сложнейшими композициями, — так, брынчал время от времени, пока уши не отвянут, а подушечки пальцев не начнут гореть от боли, закаляясь ею, постепенно грубея в твердые мозоли. В институте зато выдавались редкие моменты, когда вокруг толпилась группа барышень и напрашивалась на персональный концерт. Играл он всегда свою любимую песню, ту, что больше всех ненавидел в плане въедливости, которую потом хрен перебьешь и крутится она в голове до тошноты долго и безостановочно. Название у ней город. Барышни тогда фыркали и плевались, мол, а еще древнее не найдется чего? Игорю становилось смешно до коликов от того, что потом предлагал Шопена, а те сразу оскорбленно глаза выпучивали, уши пальчиками затыкали, на каблуках разворачивались и цокали куда подальше. Не ценители, видать, но что с них взять — бывает же так, что на вкус и цвет фломастеры разные. Фломастеры одинаковые были у него только с Ванькой Кольцовым. Тот его всему учил и гитаре не побрезговал. Он и пел тоже, а Игорь подвывал за ним, не доставая нот, при том самовлюбленно думая, что из него выйдет отличный солист. Ваня его тогда огорчать горькой правдой не решился. Играет громко, да так, что голоса почти не слышно — вот и хорошо, у большинства из ушей не потечет кровь и они как ни в чем не бывало продолжат наслаждаться струнным перебором. А сейчас, вспоминая это все, Игорь сидит в уютной кухоньке Прокопенко вместе с Димой и таращится на старую отцовскую гитару. Почему-то это даже больнее, чем получить ножом в бочину и лежать на крыше поезда, продрогнувши от мокрого снега. Дима подначивает: «Игорь, бери же! играй!» А Игорю даже стыдно как-то, что ли… То ли боится коснуться гитары, словно ужалит она его гадюкой прошлого, то ли страшно перед Димой. Он же для него не играл никогда, не открывался до такого уровня. Авось, еще и Федора Иваныча с женой разбудит, не хочется ему на себя такую ответственность брать. Да ну ее, эту гитару, — надо бы уже отмазаться, рукой на все это дело махнуть, но Дима хватает его за локоть, ресницами хлопает, умоляет своим щенячьим взглядом. Ладно. Кто он такой, чтобы отказать. Гитара очень старая: дека вся в липком слою пыли, лак облупленный, в трещинах грязь. колки поцарапанные и скрипучие, на их резьбе копотью застыла смазка. Игорь кое-как настраивает ее, и делает это впервые — раньше все за него настраивали. Усаживается поудобнее, берется за гриф уверенно, ставит первый аккорд и… А что если забыл уже все? Сейчас как облажается, в слогах и нотах запутается и выдаст полнейшую какофонию. Тревожно ему, трусливо даже, не хочет в глазах Димы выглядеть неумелым мальчишкой. Ну ничего, ничего, — изо всех сил успокаивает он себя, — у Димы наверняка слуха нет, он не заметит. Делает Игорь глубокий вдох и судорожный выдох, а внутри все дрожит, как тонкое стеклышко, что вот-вот лопнет, и никак не перестанет, лишь обороты набирает. Прокрутив в голове мелодию, Игорь начинает: пальцы касаются струн, вступление играют тихим перебором с отчетливыми сильными долями. Ногой отбивает ритм, головой в такт качает, мычит, подготавливаясь к словам. В голове все постепенно проясняется, становится легче, поспокойнее. Воспоминания уже так тяжко не давят, перед глазами только Дима, что с восхищением смотрит на него, подперев подбородок кулаком. Между ними в воздухе повисает металлический запах струн и эхо мелодии. Когда Игорь начинает петь, его голос прорезается в самое димино нутро, отчего хочется плакать, хоть сама песня и не грустная, а в исполнении проскакивают неправильные ноты. Но в этом и шарм, понимает Дима. Игорь играет не техникой, — душой. По окончании ладони сами напрашиваются на аплодисменты, и Дима не может их сдержать, только хлопает совсем тихонечко, чем смущает Игоря. — Мой батя эту песню любил, пел мне как колыбельную, когда я еще совсем мелкий был. — У твоего папы отличный вкус. — Угум, но ненавидел я ее тогда, приставучая, жуть, — он головой качает и тоскливо улыбается, чего Дима не замечает за всеобщим умиротворением. — Только потом, когда у меня пальцы подокрепли и я уже мог держать аккорды, разучил ее. Тогда и полюбил. Такую легкотню учил долго, потому что придирался ко всему подряд, но выучил все-таки, отмучался. — И устроил всем концерт? Игорь игнорирует его реплику и продолжает о своем: — Думал, ну вот папе покажу, сыграю, он меня похвалит и не пожалеет подзатыльника за то, что петь не умею, — голос его вдруг ломается, он носом хлюпает и спешит утереть его рукавом. В голове у Димы разом проскакивает миллиард мыслей, а глаза почему-то накрывает пеленой слез. Поднимая пальцы Игоря со струн, он бережно выуживает гитару из его хватки и откладывает на стол. Придвинуться ближе боится — не хочет, чтобы Игорь отдалился от внезапной близости. — А потом?.. — Да не было никакого потом. Не успел я, — стекает одна слеза по щеке до скулы, срывается с нее и падает вниз, бьется о линолеум, громыхая громче, чем отраженный в гитарной розетке звук. — А так хотелось подзатыльника получить… — он вдруг падает Диме в объятия, за лопатки цепляется, как за самое дорогое в жизни, и плачет навзрыд, утыкаясь в изгиб шеи, приглушая себя. Дима ничего не говорит — оно и не надо, — только крепко-крепко к себе прижимает, по волосам гладит, укачивая размеренно. Думает про себя, как благодарен ему за то, что доверился и не побоялся сыграть о самом личном и важном. Поделился, признаваясь между нот, что только Дима остается для него самым личным и важным.