Менты веселятся

Нехило так Дубин за Игоря испугался — а как же еще реагировать на бывшего напарника, заявившегося в место, где ему быть уже не положено. Никаких других эмоций он за шквалом испуга распознать не мог, но догадывался, что при встрече с Игорем старые воспоминания и чувства скоро дадут о себе знать, словно кровоточащая рана, корочка которой зацепилась за молнию куртки. Упав в горькие объятия, Игорь произнес жуткую фразу, и еще больший, оцепеняющий страх одолел Диму. Ведь что может быть страшнее Игоря, который будучи многократно разбитым и потерянным в самом себе, нашелся сил попросить помощи. Довериться и оголиться, сбрасывая все маски мужества и стойкости, за которые так отчаянно цеплялся всю свою жизнь. «Отведи меня домой», — без конца звучит в голове у обоих. У Игоря с маниакальной надеждой, у Димы — шокированно. Он приводит его домой, отпирает за него дверь, не доверяя его трясущимся пальцам в нелепых перчатках, и усаживает на стул, бережно придерживая за локоть и руку. Дима отвлекает Игоря пустой болтовней — мягко и непринужденно, — стараясь обходить триггеры и не поднимать рабочие темы, обычно подразумевающие под собой смерть. Вдруг речь заходит о море, песке и о палящем солнце, что незамедлительно вызывает диссонанс — на дворе же и под продрогшими ребрами болезненно-прохладная осень. Дима говорит с притворным воодушевлением: «Сейчас бы на пляжике понежиться!». Но слишком поздно замечает, что никакой радости в глазах Игоря не проявляется, а его тактика по отвлечению сработала не так, как надо, в итоге скатившись по накатанной огромным снежным комом из противоположно других триггеров. Дело в том, что Игорь на море никогда не был, но всегда хотел, а тут на тебе — подстава склизкая как жаба. Дима начинает извиняться, судорожно поправляет съехавшие очки, хватаясь за дужку как за спасательный круг, но Игорь его пресекает: — Все в порядке, Дим. Тебе не нужно сильно переживать за меня. Так уж вышло, что на море мне нельзя, как бы я не хотел, сколько бы сбережений у меня не было. Я же на таблетках, под наблюдением, соответственно, и выезд за пределы страны мне запрещен. — Игорь, я просто хотел, чтобы ты развеялся. Прости, если что не так. Краткий смешок слетает с губ Игоря. — Развеюсь при кремации, а сейчас мне этого не нужно. Знаешь, что нужно? — Что? — с видимой опаской интересуется Дима. — Ты. Мне нужен ты, Дим. И вот оно, долгожданное — прорываются старые воспоминания и чувства, льют через край. Дима захлебывается в желании защитить Игоря от всего мира, не дать миру больше навредить Игорю. Ему сейчас лишь одного хочется — к себе этого болвана притянуть, уткнуться в шею, заключая в объятиях его разрушенное стрессами и переживаниями тело. Так, будто изо всех сил старается излечить его передачей собственных прикосновений, жертвуя собой, ведь сам он истощится и погаснет. Хочет отдать ему все то, чем сам напитывался, когда смотрел на него с восхищением в глазах, учился, подмечая самые мелкие из деталей, когда был напарником. Хочет, чтобы в его старом друге снова зажглась жизнь. — Я постараюсь быть рядом. Примечательное слово — «постараюсь» — прокалывает сердце Игоря железными иглами, они обламываются и остаются там навсегда, угрожая всему живому коррозией. Нельзя всегда быть рядом — и это больно ранит. Игорь переводит тему на рабочую, обычно подразумевающую под собой смерть.