Memento mori

Губы Скаута превращаются в тонкую тугую ниточку, стоит ему завидеть вдалеке идеально прямую фигуру немца; Медик идёт неторопливо, что не может не внушить благоговейного ужаса – в его движениях столько уверенности, а в шагах – неумолимости, что американец нервными пальцами сжимает рукоять биты и надвигает бейсбольную кепку на глаза. – Lauf, Kaninchen! – громко бросает врач, и пыльный ветер доносит всю едкость и неисчерпаемую иронию сказанного до взволнованного Скаута. – Беги, кролик! Медик каждый раз даёт юному парню фору – возможность спасти свою шкуру и «по-заячьи» сбежать, но Скаут всегда стоит до последнего; даже когда рёбра трещат под ударами армейским ботфорт, а хирургический нож осторожно – максимально болезненно! – пытается снять скальп, Скаут сжимает биту в поломанных пальцах. Медик подходит ближе; он двигается копотливо и с одинаковой скоростью. Скаут хмурится и натянуто улыбается; вымученная, но жизненно необходимая улыбка не стирается с его красивого молодого лица ни когда его руки тянутся в сумку за баночкой энергетика, ни когда широкие плечи военного доктора буквально заслоняют собой горизонт. Скаут опустошает «Кофеинового Монстра» большими глотками и кидает пустую банку на дощатый пол склада с боеприпасами, а немец подступает всё ближе, пока не оказывается в полуметре от американца, которому приходится задрать голову вверх, чтобы не разрывать зрительный контакт. Алюминиевая баночка «Монстра» хрустит под армейским сапогом Медика чешским хрусталём; когда он склоняется к дрожащему Скауту, тот чувствует еле уловимый запах уксуса, хлорки и формалина – так пахнут все врачи, которых он когда-либо знал. – Эта дрянь, – немец коротко кивает на яркую банку энергетика в тонких пальцах, – точно убьёт тебя. Если, конечно, это не сделает кто-то из нас. – Хочешь, чтобы моя кровь осталась на твоих руках, Медик? – как можно спокойнее и громче говорит Скаут, дрожа всем телом. – Вас что, в вашем училище – или где ты там научился штопать людей швейной иглой – не заставляли давать клятву Гиппократа? Медик улыбается: он, наверное, вспоминает, как это здорово – вспарывать живот ржавым консервным ножом, чтобы, порывшись в человеке, как в неисправной машине, зашить гниющую кожу рыболовной леской, вставленной в обычную иголку. Во всех этих грязных скальпелях и нестерильных пинцетах, говорит обычно Медик своим визжащим от боли пациентам, есть доля походной романтики. – А чего вы ожидали в этом месте и в это время? – хохочет он, вкалывая, разрезая, зашивая и снова вкалывая. – Что-что? Наркоза? Медик пожимает плечами и вместо ответа смыкает пальцы на тонкой шее; металлическая цепочка, жалобно звякнув, больно впивается в кожу. Скаут хрипит и вцепляется ногтями в сильные руки, видимо, решившие сломать ему шею. Несколько позже Скаут поймёт, что переломанная шея была бы не таким уж худым вариантом. Ослабив хватку, Медик негромко смеется, смотря на высоко вздымающуюся грудь – американец судорожно хватает ртом воздух. Секундой позже – немец держит Скаута за волосы в полуметре над землёй и шепчет ему на ухо, что давал ему возможность сбежать. – Ты сам виноват в том, что сейчас произойдёт, кролик, – говорит Медик и методично бьёт американца по лицу; на бледной коже появляются разноцветные кровоподтёки, левый глаз заплывает, а нос хрустит под налитыми сталью костяшками немца. – Я говорил, что твой героизм ни к чему хорошему не приведёт. А кулак всё продолжает ломать красивые черты молодого лица. Решив, что со Скаута хватит, Медик поднимает парня за ворот футболки и поворачивает спиной к себе, стягивая брюки вместе с бельём сперва с себя, а затем и с сопротивляющегося – как будто его возня может что-то изменить! – американца. Медика раззадоривают хриплые стоны Скаута – а ведь он был таким храбрым и самоуверенным несколько минут назад! – с мольбами прекратить: «пожалуйста, Медик, я сделаю всё, что ты скажешь, только не делай этого, пожалуйста, не делай!». Стягивая хирургические перчатки, чтобы посильнее вцепиться в худые и бледные мальчишечьи бёдра, Медик видит, что гематомы от его ударов и следы от пальцев не сошли с прошлого раза, и ухмыляется. Он прижимается к Скауту сзади и чувствует, как тот дрожит всем телом; нарочно медля, врач шумно дышит парню в шею, а потом резко входит. Крик Скаута разносится гулким эхом по полупустому складу, и Медик довольно хихикает. Он двигается быстро, разрывая ногтями кожу на бёдрах, а Скаут хнычет и просит прекратить: «пожалуйста, Медик!». – Знаешь, Скаут… Чтобы лечить, – шипит Медик на ухо скулящему американцу, – нужно калечить. Я против мира во всём мире, парень. Кто я без войны? По щекам американца текут горячие слёзы; он откашливается и тяжело дышит – стоны больше не срываются с его разбитых губ, потому что его голосовые связки, сорванные от криков, сейчас напоминают содержимое мясорубки; парень хрипит и сглатывает кровь. – Для меня голубь давно перестал быть символом мира, – продолжает он. – С каких это пор крыса на крыльях – символ чистого неба над головой? Скаут цепляется ногтями за деревянную стену, в подушечках пальцев застревают занозы, но он не чувствует их, он не чувствует ничего кроме пульсирующей боли во всем теле. Каждая клетка болит и ноет, и Скаут снова молит Медика прекратить. Американец захлёбывается красной жидкостью с привкусом ржавчины: она пузырится, стекая по подбородку, и оставляет кровавые разводы на его спортивной футболке. – Не скули, Скаут, – говорит немец, всё резче двигая бёдрами. – Человек может выпить ровно пинту собственной крови, пока его не начнёт тошнить. Медик решает сменить позу: ему хочется смотреть на изувеченное собственными же руками лицо, иметь возможность касаться ссадин и синяков, оставлять новые. Он подхватывает Скаута, прижимая голые худые ноги к своим бокам, и вдавливает податливое тело в стену. – Не смей закрывать глаза, Скаут! – рука Медика оставляет звонкий отпечаток на бледной щеке парня, и тот распахивает глаза. – Я хочу, чтобы ты видел меня. Чтобы помнил боль каждого момента. На несколько мгновений всё затихает; на огромном заброшенном складе гуляет ветер, и слышны разве что негромкие удары тела о тело и тяжёлое дыхание Медика. Его, по-видимому, раздражает эта тишина, и он, хорошенько прицелившись, направляет кулак в сбитую скулу. Слышен хруст и сдавленный стон; от удара коронки зубов американца крошатся и рвут кожу на щеке, оставляя в ней дыру размером с четвертак. – Пожалуйста… – хрипит он и снова пытается высвободиться – тщетно. – Пожалуйста, Медик… Просто убей меня!.. Медик не отвечает и рвано дышит, вбиваясь в переставшее сопротивляться тело резкими быстрыми толчками; спустя несколько мгновений немец кончает, утробно рыча, и в воздухе распространяется тонкий, но отвратительный запах спермы. Белое семя стекает по бёдрам Скаута, смешиваясь с кровью и пылью. Врач выпускает парня из рук, и тот падает, не в силах подняться от пульсирующей боли во всём теле и пережитого унижения. – Momento mori, Скаут, – хмыкает Медик, застёгивая тяжёлый ремень и надвигая на переносицу очки. – Смерть в наше время – неслыханная роскошь. Немец похлопывает парня по щеке с дырой, сквозь которую видно поломанные зубы, и, улыбнувшись, уходит туда, откуда пришёл – на Западную Базу; там его, наверное, уже ждут его сокомандники с оторванными конечностями и переломанными черепами – нельзя заставлять их ждать! В последних агониях корчится заходящее солнце, и единственное, что успевает увидеть Скаут прежде, чем потерять сознание от болевого шока – широкие крылья белой птицы – некогда вестника мира, ныне – символа сумасшедшего немецкого доктора с тонкими, но смертоносными носиками-иголочками шприцов за пазухой. В рдяных лучах Архимед кажется стервятником – крылатой усмехающейся смертью на широких пепельных крыльях, но всё это игра воображения – не более. Если Бог всё-таки есть, думает парень, лёжа на дощатом полу в луже собственной крови и глотая слёзы боли и бессилия, то он не позволит мне проснуться.