Под зонтом с тобой

Знаешь, ты самое лучшее, что было со мной, Ты первый, правда ты первый, кому я посвятил что-то, Открылся закрытыми глазами и чистой душой, Я очень люблю тебя до сих пор, Да, я очень, я очень люблю тебя

      Это лето выдалось дождливым и холодным. Прогнозы погоды то и дело ошибались, обещая дожди тогда, когда с неба ни капельки не упадет. Хаккаю от такой погоды было тошно. Она отражалась на нем душевной пустотой и вечным ощущением неполноценности. Настолько сильным, что даже Юзуха была неспособна вытащить брата из постоянного одиночества и заставить проводить с друзьями чуть больше времени. Шиба пропадал каждый день, отмахивался, мол ходит с кем-то гулять, а сам сидел где-то в парке с дешевой коробкой сока в руках и под тихие треки в наушниках откидывался на спинку лавки, смотря в небо, заволоченное тучами. Жизнь, кажется, шла под откос и на верный путь возвращаться совсем не собиралась. Чувства безразличия и отчуждённости стали настолько привычными, что имя Хаккая стало синонимом к ним. Он плакал предельно редко, возможно, даже всего пару раз за всю свою жизнь. Его истинные чувства сейчас можно было разглядеть разве что благодаря слегка приоткрытому рту и пустым глазам, совсем пустым. И одиноким. В них абсолютно ничего не отражалось. Он медленно и рвано дышал, смотря либо вверх, в небо, либо вниз, в пол. Но никогда не вперед. Перед глазами все плыло, когда он пытался сосредоточиться на чем-то, что могло бы двигаться. Потому смотреть в одну точку было куда более комфортным и успокаивающим занятием.       Такое состояние, кажется, пришло ещё в конце весны. Насколько Хаккай изменился заметил каждый, ведь того, кто чуть ли не все время проводил со свастонами и ставил Такаши на первое место в своей жизни, словно подменили. В мае появилась Юко. Мицуя никогда не говорил о своих отношениях, потому многие думали, что она - первая его девушка. Либо же он настолько с ней серьезен, что привел знакомить с другими членами их "банды". Для Шибы оба варианта казались немыслимыми и ярость то и дело сменялась на тяжелую грусть, что отдавалась легкой температурой и болью в висках. У Таканчика? Девушка? Нет, это какая-то шутка. Глупая шутка.       Хаккая пробивает на дрожь, когда Юко вновь целует его в щеку или в лоб, сердце делает ровно три кульбита, когда она аккуратно поправляет воротник его куртки, а руки сжимаются в кулаки до белых отметин от пальцев на ладони, когда она стоит за спиной и смущенно смотря на свастонов, держит его под руку. Он ненавидит, ненавидит каждый день, который она проводит с ними. Ненавидит то, насколько она добра к нему, пока он жаждет скорее отпихнуть её подальше от Таканчика, забрать себе и самому вот так держать его и целовать нежно-нежно, в уголки губ, зализывая каждую ранку и каждый шрамик на лице. А Мицуя всё смеется, поправляет её темные волосы и так ласково смотрит ей прямо в глубокие, синие глаза, что у Хаккая до скрежета стискиваются зубы.       Под радостные возгласы остальных, Шиба лишь скованно улыбнулся и пожелал удачи, похлопав друга по плечу. Серьезно, удачи? Но на большее он не был способен, потому просто ушел, сославшись на боль в голове. Мицуя был расстроен. Бежал за ним, хватал за рукава куртки, останавливал, чтобы заглянуть в глаза и понять. Понять его и то, почему он сейчас такой. Хаккай вырывался из его хватки, отвечая на все вопросы безнадежной улыбкой. Такаши отступил. Отступил и остался молча стоять, глядя в спину отдаляющемуся от него другу, пока его девушка подошла со спины, цепляясь за его руки и вешаясь на шею. Будто она не видела его отчаянное выражение лица и дрожащие пальцы.       Девчонка, несомненно, была красивой. Её Свастоны шутливо прозвали "Ю". Ю изучала английский и знала его настолько хорошо, словно не японка вовсе, а приехала из далекой, другой страны. Шиба представлял, как Такаши каждый раз говорит ей, скорее даже шепчет: "I love Yu*". От этих мыслей неприятные бабочки начинали судорожно порхать в животе и лицо заливалось красной краской, от поднявшейся благодаря стрессу температуры. Ощущения просто отвратительны. Он хватался за живот, сворачиваясь в странной, кривоватой позе.Отвратительно. И больно.

***

      Хаккай стоял в дешёвом супермаркете, выбирая очередную пачку сока. Последнее время его стали привлекать сладкие фруктовые напитки. Они хотя бы немного скрашивали привычные ощущения горечи и тошноты. Он не ел, мало двигался и совсем ничем не интересовался. Оставаться дома не хотелось вовсе, из-за вечно обеспокоенной Юзухи. Он, конечно, любил сестру. Сильно любил. Но эта забота сейчас только мешала и давила на него, и без того опустошенного. Излюбленными местами для времяпровождения стали лавочки в скверах и парках, что были в ближайших районах. Не очень-то и далеко конечно, но из знакомых сюда никто не заявлялся, а значит верный друг одиночество будет посещать Шибу вновь и вновь. Погода по-прежнему стояла ужасная и она по-прежнему сказывалась на состоянии Хаккая в разы сильнее, чем ворох мыслей о Мицуе. Шиба ненавидел ливни и грозы. Это мерзкое ощущение липнущей к телу мокрый одежды, капли на экране телефона и резкий холод. Ужасно. Потому услышав с улицы раскаты грома он спешно направился к кассе. Лучше поскорее уйти домой и просидеть остаток вечера в своей темной комнате, нежели попасть сейчас под дождь. Расплатившись, Шиба поспешил к выходу, едва ли не уронил упаковки сока и вынырнул наружу, где ему тут же на голову упали пара капель. Черт, серьезно? Хаккай, тебе так везет. Что в любви, что в погоде в твоем городе. Он сделал шаг назад и вернулся под маленькую крышу магазина. Но косому дождю на все попытки от него скрыться было словно наплевать. Одна из капель ударила Шибе в нос и медленно стекла с губы, когда он попытался пошевелить им, чтобы её смахнуть. Он закатил глаза. Гребаный дождь.       Телефон Хаккая громко зазвонил и на мокрый асфальт полетели купленные им коробки. Он раздраженно сжал кулаки и достал из кармана мобильный. Спокойно, это всего лишь Юзуха. – Да? – Шиба глубоко вздохнул. – Где ты? К нам заходил Такаши, он спрашивал про тебя. Мицуя про него спрашивал? Хаккай нервно сглотнул. Да быть не может. – Плевать мне на твоего Такаши, – лжет. Нагло, – И вообще… Забудь. Я скоро буду, пока, – сброс. Он убрал телефон обратно в карман и прижался спиной к мокрой стене и посмотрел в небо. Противно. Тонкая ткань куртки тут же потемнела, окутывая холодом спину. Всюду слышались раскаты грома, что давили на уши, отражаясь болью в висках. Хотелось сорваться с места, убежать куда подальше. Чтобы не чувствовать этой неприязни ко всему и даже к самому себе. Она мешала жить, хотя делать этого совсем не хотелось. Ну серьезно, он был далеко не из тех супер-депрессивных подростков и потому неизвестные для него ощущения пустоты придавали тяжести. Тяжести к тому, чтобы здраво мыслить. Он потерял голову, кажется. – Вообще что? Не скажешь, чем я так тебя обидел? – в руки Шибы аккуратно сложили упавшие коробки с соком. О нет. Мицуя? Нет, нет, нет. Что он тут делает? – С каких это пор ты меня настолько ненавидишь? – Такаши смотрел на него, улыбаясь во все зубы. Он тоже лжет. Лжет, что рад сейчас, показывая фальшивую улыбку. Черт, да чему тут вообще радоваться? Его рука осталась на руке Хаккая. Она нежно поглаживала пальцы, стремясь пройти выше, под рукав куртки. А ещё пройтись по всему телу, изучить каждый участок и даже оставить свои следы. Но о таких намерениях знал только Такаши. А Шиба сглотнул. – Нет, я… – Мы можем размяться и заодно обсудить это. Хаккай, нам есть о чем поговорить, – Мицуя притянул его за руку, пуская к себе под зонт. Он пришел с зонтом.С зонтом, которого едва хватало на двух здоровых лбов. Такой маленький, розовый и с нарисованными принцессами в изящных, красивых платьях все того же розового цвета. Его переизбыток резал глаза, и Шиба точно подметил, что оказывается, не любит розовый. Хоть это и был зонт одной из его сестер, Мицуя выглядел смешно. С хулиганом-Такаши это явно казалось чем-то странным и даже несуразным. Но ему было плевать. Какая к черту разница, если это зонт? Зонты ведь всем нужны, особенно сейчас, так что шли бы к черту те, кто посчитал его смешным. Пусть они думают что хотят, ведь Мицуя всегда сможет дать отпор. Он сам по себе человек-противоречие, потому перспектива пройтись по городу с ярко-розовым зонтом его совсем не пугала. И Шиба сейчас точно подметил, что любит эту его деталь больше всего на свете. – Твоя рука… –Замолчи, Хаккай.       Он улыбался, но в то же время был решителен и тверд. Такаши всегда такой. Спокойный, умиротворенный. А легкая улыбка - это то, в чем заключался он сам. И всё его существование. Но всё же в отличии от Хаккая он всегда был более сдержанным. Но одновременно заботливым, таким хорошим-хорошим и открытым всему миру. Его хотелось забрать себе, чтобы эта улыбка была только твоей, родной, любимой. Хотелось… Да что Хаккаю только не хотелось.

Я хочу быть с тобой до потери пульса, Я хочу плакать на твоих коленях, когда грустно, Я хочу готовить цезарь самый вкусный, Я хочу мыться с тобой и выносить на руках в кровать из ванны.

      Мицуя крепче сцепил их руки, и шел вперед, смотря куда-то в пол. Словно он не хотел или даже… боялся смотреть Хаккаю в глаза. Непривычно. И странно. По крайней мере для него, Такаши Мицуи. Решительности его действий мог позавидовать любой, даже, черт возьми, Манджиро. Но не сейчас. Он переплетал их пальцы и каждую секунду сжимал руку сильнее, сдавливая кости, но тут же отпускал. Шиба покрывался румянцем до самых кончиков ушей, в то время как идти становилось все тяжелее, благодаря дрожащим коленям. Эта тишина убивала их обоих, но ещё сильнее их убивали касания и мысли о том, что пока они идут вот так за руку, едва умещаясь под маленьким зонтом, на них смотрят. И все определенно думают, что они пара. И Хаккай тоже хотел так думать. — Скажи, я тебе нравлюсь? – тишина прервалась. Но лучше бы нет. – Что? – голос предательски дрожал, отображая всю его взволнованность и не дай бог, чувства, – конечно нет, мы же друзья, Таканчик. Друзья? Правда? Такаши вырвал руку. На лбу выступили капельки пота, а дрожь распространилась новой волной. Он что, его ударит? Но за что, неужели Шиба настолько читаемый? Да ну, нет. Мицуя никогда такого не сделает, тем более с Хаккаем. Но живот все равно привычно заныл, из-за чего хотелось свернуться калачиком хоть тут, на асфальте. – Ты лжёшь, – зонт упал прямо в лужу, оставляя после себя грязные брызги, – блять, скажи, что ты лжёшь, – он кричит. Конечно, он лжёт. И сам себя за это сейчас ненавидит. Ему хотелось скорее провалиться под землю, исчезнуть, скрыться. Но только не видеть Такаши. Только не говорить об этом. Мицуя первый раз срывался при нем нак крик. Первый раз он увидел выступающие на его лбу вены и такое его выражение лица. Нет, оно совсем не было злым или раздражённым, скорее потерянным? Потерянным настолько, что ему и правда оставалось только кричать. Так обычно скандалят девушки, которым изменяют. Хаккай видел такое в фильмах. Они кричат, кидают вещи, ломают что-то. Но они убиты. Как и Мицуя сейчас. Первое что приходит в голову это… Юко? Ну и дура. Что же она натворила, раз Таканчик стал настолько похож на Шибу. Ведь это Шиба должен кричать, это он здесь drama queen, ему разбили сердце их отношения и топчат его до сих пор. Это он страдает, нет, правда страдает. Настолько, что ему и правда хотелось умереть, но сидевшая под дверью его комнаты сестра отгоняла такие мысли. Юзуха словно чувствовала, что что-то не так. Она всё видела. – Я расстался с ней, – Такаши медленно присел на бордюр, отпечатывая на штанах грязные следы после мокрых столбов пыли, – я бросил её как полный мудак и пришел к вам домой. Я думал, что признаюсь наконец, но тебя, блять, не было дома. И понимаешь… – он закрыл лицо руками. Его взгляд был пустым. Он смотрел вниз, но казалось, что он все же смотрит в никуда. Или видит то, чего нет. Непонятно. И… Стоп. Признаться? Признаться в чем?       Хаккай усмехнулся собственным мыслям о том, что он собирался признаться ему в любви. Ну нет, это невозможно. Это не какой-то слащавый фильм, где все хорошо. Хорошо настолько, что чувства заместителя будут взаимны. Все оборвется так же быстро и легко, как началось. Шиба, не мечтай. Но Мицуя продолжил: – Юзуха меня встретила. И она плакала. Плакала потому ты идиот конченый, Хаккай. Хуже чем я, вот серьезно, – он первый раз искренне засмеялся. Искренне, но сквозь жгучую боль, которую Шиба видел и которая не давала ему покоя. Но это был не конец. – Она плакала, потому что рассказывала, как тебе сейчас тяжко и как она места себе не находит. Просила меня поговорить с тобой, разобраться, – Такаши развел колени в стороны, сложив руки сверху, и тем самым устраиваясь в более удобную позу, – а в конце она выпалила, что я, кажется, тебе нравлюсь. И это я виноват, что ты пропадал столько. Три кульбита. Опять. Нет, даже десять, но куда резвее. Хаккай приоткрыл было рот, чтобы сказать что-то, но тут же замолчал. На самом деле он понятия не имел, что вообще сейчас говорить. Как оправдаться? "Да нет, Таканчик, сестренка просто сошла с ума."? – Скажи, это правда? Да, да. Это самая настоящая правда. – Нет, Таканчик, ты че, мы же оба парни, это, ну… – он пытался смеяться, хотя на деле хотелось поскорее сбежать и не продолжать этот ужасный диалог. Дурак. – Противно? Я тебе противен? Хаккай, "это" что? Ужасно? Отвратительно? – он выговаривал каждое слово, выделяя его. Делая на нем акцент. И каждый раз ударял в голову, каждый раз хотелось закричать. Нет. Нет. Черт, возьми, нет. – Блять, Такачик, да что с тобой? При чем тут ты? – он сконфуженно мял в руках коробки, картон которых готов был вот-вот лопнуть и пролить все содержимое на них. – При том, что ты стоишь и нагло пиздишь мне. И я не понимаю, серьезно не понимаю, почему. И он прав. Как же он сейчас прав. – Хаккай, прости меня. Прости за то, что я не видел твоих чувств и сделал тебе настолько больно, начав с ней встречаться, – он остановился и засмеялся, – блять, я мудак. И это всё. Я больше не способен на красивые речи. Он остановился, пнул Хаккая по ноге. Тот дернулся и потянулся к ушибленному месту. И следом упал в мокрую траву, ударившись коленом о бордюр, на котором сидел Мицуя. Это он притянул его сейчас за руку. Прямо в грязную, мокрую траву. Противно. Но не настолько, как могло быть, ведь рядом сидит сам Такаши Мицуя. Нет, он ложится рядом, на ту же траву. Берет его руки в свои и нежно смотрит прямо в глаза. Значит, вот что чувствовала Юко. Как-то даже завидно.       По животу снова прошлись бабочки. Но сейчас они были такие приятные, такие успокаивающие и хорошие-хорошие, прямо как их причина. Как тот, кто их вызвал. И плевать было на то, что одежда станет мокрой и грязной. Плевать, что до сих пор идет дождь. Совсем плевать. Лишь до тех пор, пока Такаши лежит напротив и смотрит прямо в глаза так ласково-ласково. – Хаккай. Не слышит. Он словно в трансе прямо сейчас. Будто во сне оказался. Сне, где они вместе, и лежат вот так всегда-всегда. – Хаккай! Не понимает. И не видит ничего. Кроме прекрасных, лавандовых, кажется, глаз. Такой красивый цвет, такой глубокий, что Шиба вряд ли знает слово, которое смогло бы их описать.       Он и не увидел бы, если бы Мицуя не придвинулся ближе, соприкасаясь кончиками носов. Близко. И даже слишком. – Хаккай, ты мне нравишься, – смотрит прямо в глаза и "на подумать" дает лишь секунду. Поцелуй. Второй, третий. В нос, в уголки губ, в щеку, но никак не в губы. Черт, почему? Этого ведь так мало. Мало для них обоих. Хаккай опешил только тогда, когда чужая рука оказалась на его бедре и вжалась в него настолько, насколько это было возможно. Ох. – А я тебе нравлюсь? О боже, нравишься. Нравишься до мозга костей, до бесконечности. До… А Хаккай больше бы и не придумал, у него нет времени книжки читать. Но ответить он не решился. Вместо того тяжело вздохнул, будто собираясь сделать то, что прямо сейчас стало бы чем-то решающим. Хотя… Для него ведь так и есть. Закрыл глаза, и… И для Такаши совсем не стало сюрпризом то, что он его поцеловал. Поцеловал сначала неумело, осторожно, словно не решался на большее. Хотя, он не особо-то и умел. Потому Мицуя взял инициативу на себя. А Шиба и рад был сдаться, лишь бы не опозориться перед Таканчиком.       Поцелуй с Мицуей это как яблочный сок. Сладкий, приятный и помогает успокоиться. Но поцелуй с Мицуей это так же как жаркая сцена в фильме Юзухи. Разгоряченный, резкий, манящий. Ну да, как в тех фильмах, что смотрят все-все девчонки. Для брата они казались приторными и мерзкими, но ассоциируя с ними свой первый поцелуй, он явно бы отказался от этих мыслей. Парни не собирались останавливаться. Горячие языки танцевали немыслимый танец, исследуя рот Шибы. Зубы Таканчика оставляли небольшие следы на губах, от чего было немного больно, но это так сносило крышу, что боль притуплялась и хотелось ещё и ещё. Господи, и почему он настолько умело берет главную роль? Думать о его опыте совсем не хотелось. За такие мысли лучше даже стукнуть себя по голове. Но сами они быстро улетучились, когда оттянув его нижнюю губу, Такаши оторвался. Он толкнул Шибу, положив тем самым его на спину. Оу, черт. Ещё грязнее. Но на это по прежнему плевать. Таканчик навис сверху. – Я буду считать, что да. Сразу после его слов Хаккай почувствовал чужое дыхание на шее. Такое рваное, горячее. Горячее как и сам парень, что был сейчас сверху. И черт. Это сводило с ума. Но не сильнее чем те засосы и укусы, которыми его так щедро наградили следом. От возбуждения Шиба горел. Нет, сгорал. И температурило похлеще, чем когда он весь такой загнанный сидел и думал о нем. А он сейчас здесь. Рядом. На расстоянии, которое Шиба не смог бы даже обозначить, ведь дистанция до одури короткая. И мысли об этом заставляли дрожать вдвойне. – Ну что, поднимаемся? – Мицуя оставив последнюю мокрую дорожку на теле парня, оторвался наконец и привстал на локтях. Хаккай кивнул. – Честно, я очень многое хочу с тобой сделать, но мы слишком в неправильном месте и тебе слишком много нужно мне сказать. Так что, – он прервался, пока вставал на ноги, отряхиваясь, – идем успокаивать Юзуху. Шиба улыбнулся. И пока Такаши будет рядом улыбка ни за что не сойдет с его лица. А розовый цвет, дожди и фильмы никогда не будут казаться отвратительными.

В это дождливое лето я прижимал к себе твоё маленькое нежное тельце, Любил кусать ушко и шептать что навсегда, Что никуда не уйду.