Воскресенье

- Петр Дмитриевич, быть может, Вы мне объясните, что все это значит? - Полагаю, что список требований, Александр Петрович. - Это я вижу. Для меня остается вопросом, отчего данное рукоблудие так свободно передается из рук в руки, омрачая сознание честных людей подобным вздором…       На фразу о рукоблудии Московский невольно прыснул, тут же возвращая себе невозмутимый вид, встретившись со взглядом Петербурга. Александр с самого утра был не в духе. Не дал себя поцеловать при встрече, вел себя отстраненно и сдержанно, кусал тонкие губы и игнорировал большинство вопросов Москвы, слишком погруженный в собственные мысли. Подобное поведение не было чем-то новым, но нервозность Романова стала слишком частым спутником столицы, что не могло не вызывать беспокойства у Михаила. Хотелось как-то поддержать, и даже была парочка мыслей о том, как это сделать, но Саша упорно противился большей части из них. После ряда поражений в русско-японской войне в России началось политическое брожение, подогреваемое пропагандой революционных партий, что не было чем-то новым для истории и для самого Михаила, пережившего не одну смуту, но для молодой столицы явно впервые. - Разумным будет удовлетворить парочку не самых радикальных требований, - встрял в разговор Московский, до сего момента молчаливо скучающий в мягком кресле кабинета Романова, - затянуть переговоры. Рабочие имеют семьи, которые необходимо обеспечивать, а следовательно, далеко они не зайдут, в страхе за свои рабочие места. Я слышал, что их предводитель священник, это сдержит бунтующие массы.       Министр внутренних дел, до сей поры мявший в руках белый расшитый узорами платок, тут же согласно закивал, соглашаясь с позицией Москвы. Вызванный еще утром для самого настоящего допроса, Святополк-Мирский был немного растерян и дезориентирован, пускай и держался стойко, что соответствовало занимаемой им должности. Стоит отдать ему должное, ведь не каждый мог выдержать холодный и пронизывающий взгляд Петербурга. - Что же, Михаил Юрьевич, и какое же из требований этой шайки из пятерых смутьянов Вам больше по душе? Свобода и неприкосновенность личности, свобода слова, печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии… Это только одно из! А дальше что? Каждая кухарка начнет править и ставить себя превыше Императора? – Александр с силой сжал в руках листок, сминая его, явно сдерживая порыв порвать злосчастную петицию в клочья, - Петр Дмитриевич, как я погляжу, тоже согласен с данными требованиями, раз уже исполнил этот пункт, позволив подобной грязи оказаться в печати, не так ли?       В завершении своей громкой речи, Александр ударил ладонями по столу, резко поднимаясь со своего места и отходя к окну. Весна в Петербурге выдалась привычно холодной и дождливой, и даже сейчас мелкие капли дождя стучали по стеклу, не принося умиротворения хозяину кабинета. Обычно сдержанный Александр стал слишком часто допускать подобные вспышки ярости и всплески эмоций, но довольно быстро брал себя в руки, если удавалось отойти к окну и обратить взгляд на родные улицы. Однако же, когда он так делал, стоило заканчивать разговор. Михаил знал это как никто другой. - Продолжим после, - бросил Московский генералу, пропустив мимо ушей долгую и рассудительную речь, прощаясь и закрывая дверь за ушедшим на ключ. Романову стоило успокоиться, прежде чем вновь возвращаться к работе. Он не был готов принимать следующих вызванных гостей.       Тишина непривычно давила на уши. Оставшись наедине со своим учителем и старым другом, если Московского еще можно было так называть после всего, что между ними было, Саша все еще не проронил ни слова, продолжая смотреть в окно. Ветер яростно завывал, и где-то в коридоре явно забыли закрыть окно, если судить по громкому звуку стучащих ставней. Даже эта какофония из шума не могла заглушить напряженное молчание. Требовалось сказать хоть слово. - Саш.       Петербург не отреагировал, даже бровью не повел на столь личное обращение, которое они могли позволить только наедине друг с другом. Выдержав необходимую для ответа паузу, Московский вздохнул и подошел ближе к столице, аккуратно располагая теплую ладонь на плече, чувствуя все напряжение Александра. Последний все еще игнорировал происходящее вокруг него и самого Мишу, что, безусловно, не нравилось Московскому. Он мало кому позволял подобную дерзость в отношении себя, даже наивысшим чинам. К счастью или к сожалению, Александр был совсем в другом списке, и данная вольность ему прощалась. Слишком глубоко в сердце Михаила пробрался этот мальчишка. - Саш, это все временно, - аккуратно подбирая слова начал первопрестольный, поглаживая напряженную спину Романова, подходя еще ближе, - посмотри на меня, я прошу тебя.       Когда Романов все-таки развернулся к Михаилу, тот едва заметно выдохнул, чувствуя облегчение. Не все так плохо, раз Петербург все еще реагирует на его просьбы, не уйдя в свои мысли с головой. Встретившись взглядом с холодными серыми глазами Александра, Москва аккуратно прикоснулся к аристократично бледной щеке, погладил, подцепил пальцами подбородок и уже собирался притянуть столицу к себе для успокаивающего поцелуя, как Саша отстранился, отталкивая Московского и возвращаясь за свой рабочий стол. - Не сейчас, Миша, у меня много работы, - Александр устало потер глаза, болевшие в последнее время больше обычного от большого количества бумаг, как он полагал, - ты читал полный текст петиции? - Читал, - раздраженно ответил Московский, вновь возвращаясь в кресло и закидывая ногу на ногу, - ничего удивительного там не нашел. Власть народу, деньги народу, земли народу, 8-часовой рабочий день, Императора в пекло…       Михаил осекся, вновь ловя на себе раздраженный взгляд Петербурга, оторвавшегося от текста уже изрядно помятого листа, который он перечитывал из раза в раз. - Тише-тише, никто не коснется твоего драгоценного Николая, - примирительно поднял руки вверх Москва, не сдерживая лукавой улыбки от подобной реакции столицы на его слова, - стаду нужен пастух, и сколько бы народ не бунтовал, а все всегда возвращается к горстке правящей верхушки. Запри главных бунтовщиков в застенках Петропавловской крепости, нарисуй им бубновый туз на спину и спи спокойно, все эти революционеры разойдутся по домам без своих лидеров. - На смену одним лидерам придут другие… - Не глупи, Саш, стать лидером народного движения не так просто, - Московский невольно поморщился, - никто не пойдет за абы кем, тут нужна значимая и авторитетная личность, способная говорить достаточно убедительно. Таких людей немного. Как твой учитель, я советую начать с предводителя «Собрания». Георгий священник, я не думаю, что он хочет допустить массовые аресты или же пролития крови. Поговори с ним, выслушай, предложи решение. Я уверен, что они согласятся и на меньшее.       Александр ничего не ответил, вновь погружаясь в чтение, изредка потирая болевшие глаза. На попытки Москвы заговорить он больше не реагировал и даже не поднял голову, услышав, как Михаил покинул кабинет, аккуратно прикрывая за собой дверь. Ему стоило о многом подумать. Александр совершенно не хотел идти на переговоры с предводителями народных волнений, отдавая предпочтение более жесткому урегулированию конфликтов. Стоило произвести серию арестов, дабы удавить попытки развязать конфликт между правящей династией и народом, но читая подобную ересь и не видя большой массовости в окружении «Собрания» это было бы слишком радикально, продемонстрировало бы страх власти перед народом. У авторов петиции не было большой поддержки, лишь несколько обиженных рабочих мануфактур, посчитавших, что могут принимать решения относительно управления предприятием. Глупости. Александр не хотел уделять этому слишком много внимания. Быть может, Московский действительно прав, и все это не стоит стольких нервов, сколько тратил Саша. Он подумает об этом позже, а пока стоило бы больше уделять внимания внешней политике.

***

      Александру казалось, что еще немного, и он точно опрокинет стол перед ним, вместе с тем ворохом бумаг, что высокими стопками раздражали еще с самого незадавшегося утра. Овсянка с утра была отвратительной на вкус, но не такой, как утренний доклад о забастовках, набирающих массовость с каждым днем. После инцидента на Путиловском заводе Романов даже посмеялся, искренне не веря в то, что увольнение каких-то четырех рабочих может повлечь остановку производства на всем предприятии. О том, что встанут почти все предприятия Петербурга, не было и мысли. - Список требований тот же? – сдержанно и спокойно произносит Петербург, пустым взглядом озирая делегацию перед ним. С Георгием Гапоном он так и не встретился, предпочитая передать данный вопрос в руки ответственных чинов и теперь сожалел об этом. Переговоры ни к чему не привели, лишь повысили влияние зарвавшегося священника в массах, вообразившегося себя чуть ли не мессией. Мотивация казалось спорной. Будучи простым священником, Гапон не имел никакой выгоды от происходящего, оттого мог смело не идти на уступки или не соглашаться на меньшее. Он ничем не рисковал ни в случае поражения, ни в случае победы. Арестом, разве что, но при любом раскладе он уже не мог отвернуть от себя эту опасность. Слишком далеко зашел, чтобы поворачивать назад. Забастовка пятого января была проиграна, заводчики не уступили, как и акционеры, и слетевшее с катушек «Собрание» могло пойти лишь по двум путям: признать поражение и сгинуть во тьму, откуда они и вылезли, или же прыгнуть выше собственной головы. Боясь репрессий и потери влияния в обществе, они решились на самый грозный шаг, фатальный, но весьма опасный для самодержавной власти – пойти бить челом к Императору. Глупо. Николай был прекрасно осведомлен о происходящем и после покушения, списанного на случайность, находился в Царском Селе. Петербург не верил в случайности, особенно в те, когда учебную пушку заряжают боевым снарядом и стреляют аккурат возле палатки правительства. Слишком много для простой случайности, особенно во время начавшихся бунтов. - Не совсем, Александр Петрович, - докладчик тяжело вздохнул, протягивая столице очередную исписанную бумагу, - требования становится все больше политическими, а речи представителей движения все более радикальными. Позвольте, Александр Петрович, зачитать вам одну из цитат. Итак: «Если царь не исполнит наших требований, тогда мы разнесём весь Зимний дворец, не оставим камня на камне»! Прошу заметить, это цитата, и не самая жуткая, Александр Петрович, не самая! Георгий Гапон много говорит низкого о царе, о том, что власти тот не достоин и что ежели не выполнит требований бастующих, то и головы ему не сносить, кхм… - Что? – Саша вскидывает голову, резко отрываясь от чтения, и чувствуя, как закипает еще больше. Собственные ошибки из-за проявленного милосердия и невнимательности стягивали горло, не давая нормально вдохнуть. Как мог он раньше не заметить, не увидеть происходящего у него прямо под носом? Как мог позволить допустить подобную низость, речам этим, звучать прямо на площадях, при ликующей и улюлюкающей толпе? Всего четверо уволенных со своих мест рабочих, небольшая забастовка, глупые петиции и постоянное пустословие повлекли за собой катастрофу невиданного доселе масштаба. Народ и раньше вступал в конфликты с правящими лицами, но всегда имели кандидата заместо управленца. Теперь же рабочие требовали создание комитетов, учредительного собрания, передачи власти народу. Только вот что народ знает о власти, об управлении государством? Не так это просто, как деталь мастерить на станке, для сей работы знания нужны куда большие. Взять того же Гапона, будь он неладен. Тактик, он, безусловно, хороший, но вот знаний о стратегии и управлении явно не хватает. Не ведает, что творит, а теперь стоит того, чтоб жизни лишиться, или же языка, за подобные речи. - Арестовать, - сквозь зубы шипит Романов, вскакивая из-за стола и начиная ходить из угла в угол по кабинету, задумчиво хмуря тонкие брови, - допросить уже в Петропавловской. Какой у него истинно мотив и чего он добивался, а после… - Не получится, Александр Петрович, эта шельма прекрасно понимает, что грозит ему, оттого и прятаться стал… - Так вытравите крысу из норы, мне что, необходимо учить Вас как нужно работать!? – Романов практически кричит, резко развернувшись на каблуках. Прятаться люди все равно не умеют, особенно видные. Если скроется совсем глубоко, то посчитают трусом, и тогда влияние будет утеряно. Бежать из Петербурга тоже не может, результат будет тем же. Вариантов не так много и из каждого его можно вытащить и наказать. Непременно наказать. - Его дом охраняют не менее сотни, Александр Петрович, - залепетал Рыдзевский, вытирая покрытый испариной лоб платком. На улице бушевала зима, но в стенах Зимнего дворца всегда очень хорошо топили, отчего духота ощущалась слишком явно. - Сотни? Он спрятался за спины обычных людей? Трус, - практически выплевывает последнее слово Романов, возвращаясь за стол в своем кабинете. Попытка прорваться может привести к кровопролитию и не закончится успехом. Пока солдаты будут пробираться сквозь толпу радикально настроенных бунтовщиков, у Гапона будут все возможности сбежать. Скрывшись, он наверняка расскажет толпам о попытке задержания и закрепит свое влияние только больше. Все должно быть тихо, не привлекая стороннего внимания. Окружив себя соратниками, он прекрасно понимал, что свяжет руки правительству. Голова нещадно гудела от происходившего в столице и роя мыслей в голове. Саша просчитывал возможные варианты, но не находил решения. Нужно было посоветоваться с кем-то более опытным, чем он или кучка индюков в его кабинете. - Где сейчас Михаил Юрьевич? – безусловно, обратиться за советом можно было не только к Московскому, но доверять сейчас кому-либо было опасно, ведь даже интеллигенция подверглась всем этим революционным настроям. Москва все еще был тем, к кому Саша не боялся повернуться спиной, а еще тем, кто пережил достаточно для того, чтобы знать, как действовать в сложившейся ситуации. Иначе говоря, иных советчиков в свой круг Петербург допустить не мог. Москва нужен был сейчас как воздух, и Александр очень надеялся, что тот не успел вернуться к себе. - Еще вчера уехал в Царское Село, - подал голос один из министров, хмуря густые брови, - изволите вызвать его сюда? - Да, чтоб к завтра был здесь, это приказ, - Петербург откинулся на спинку стула, еще раз устало оглядывая присутствующих и вновь потирая глаза, - на сегодня все свободны. Когда за последним посетителем закрылась дверь, Саша устало опустил голову на сложенные в замок руки на столе. Боль била набатом в висках, заставляя морщится и утирать невольно скапливающиеся в уголках глаз слезы. Александр приглушил освещение, давая глазам отдых и упал в мягкое кресло, которое так облюбовал Московский в его кабинете. Александр был уверен, что справится и без своего учителя, но отчего-то желание видеть Москву у себя не давало покоя. Быть может, ему вовсе не нужен был его совет или предложенное решение, а лишь банальное присутствие рядом, как немая поддержка и уверенность в том, что завтра солнце все также взойдет на востоке и зайдет на западе. Миша умел одним своим присутствием давать эту самую надежду, придавал спокойствия и успокаивал клокочущую ярость внутри. Эти выродки посмели говорить подобные речи так открыто, о самом Императоре! Будь воля Александра, он вырвал бы язык каждому, кто допустил подобное произнести вслух. Пустил пулю в головы тех, кто мыслит подобный вздор и чернь. В Российской Империи не может быть иной формы правления, кроме монарха, и это то, что каждый должен был усвоить еще с младенчества. Зарывшись пальцами в кудри темных волос, Александр тихо простонал от боли, крепко сжимая зубы. Ему следовало бы поспать, чтоб вернуть трезвость мышления, но он не мог позволить себе этого сейчас. Он столица, он не должен позволять себе подобную слабость. В конце концов, не умрет, если не поспит еще одну ночь на этой безумной неделе. Завтра прибудет Михаил, и они смогут найти решение до того, как толпа ринется к Зимнему дворцу. Этого нельзя было допустить.

***

      Петербург не спал всю ночь и это не прибавило в голове решений сложившейся ситуации. Москва должен был прибыть в ближайший час, разбуженный ночью гувернанткой после внезапного звонка. Александр не знал, как тот отреагировал на подобную весть, но то, что согласился приехать, несомненно радовало. Экстренно собранный совет правления выдвигал предложение расставить на окраинах заставы из воинских подразделений и не допускать рабочих в центр города, а в случае неповиновения действовать силой. Допустить появление революционеров на Дворцовой площади было никак нельзя. Александр не боялся за собственную жизнь, которую не могли оборвать обычные люди, но беспорядки, которые могли возникнуть в случае, если толпе рабочих удастся прорвать заставу, вызывали опасения. Почувствовав силу, они не остановятся на достигнутом и могут угрожать жизни монарха. Именно поэтому в ночном разговоре по телефону с Императором Александр настоял на том, чтобы тот оставался в Царском Селе. После всех речей про то, что Николай недостоин править и о том, что коли отвернется от толпы, то смерть его застанет, Александр не верил в искренность заверений о том, что стрельбы не будет. Сколько бы Гапон не уверял Петра Дмитриевича о том, что жизни Императора ничего не угрожает. Георгий уже солгал бесчисленное количество раз, так отчего верить ему сейчас в это мирное шествие, где помимо рабочих будут меньшинства из радикально настроенных партий? Александр всегда раздражался, когда его пытались считать за глупца.       Стук в дверь его личных покоев вырвал столицу из размышлений. В проеме показалась голова одной из недавно нанятых гувернанток, тут же густо покрасневшей от вида Александра в одних лишь брюках и широкой хлопковой рубашке. Время близилось к ночи, и Саша успел снять мундир, отправив его в шкаф собственной спальни. Да и было бы чего тут краснеть, не голым в банях же она его застала. - Александр Петрович, прибыл Михаил Юрьевич и… - договорить девушке не дал уже сам Московский, широко открывая дверь и без стука врываясь в помещение. Михаил еще давно решил для себя, что спальня Романова – это то место, куда можно вваливаться, не соблюдая никаких приличий, да и творить в ней можно то, что ничего общего с культурным поведением не имеет. Саша сначала ворчал, ругался, спорил, а после смирился, позволяя учителю подобную вольность. - Душенька, оставь нас с Александром Петровичем наедине и пусть нас не беспокоят этой ночью, хорошо? – лукаво и заигрывающе улыбнулся Московский вновь густо покрасневшей девице, которая тут же раскланялась и скрылась с глаз долой. Довольный произведенным эффектом, Михаил закрыл дверь на ключ и обратил наконец свое внимание на заставшего посреди опочивальни Александра. - Вызывали, Ваше Высочество? – шутливо начал Московский, подходя к напряженному Александру и крепко обнимая Петербург в качестве приветствия, с удовольствием утыкаясь носом куда-то в висок и глубоко вдыхая запах масел, которыми пользовался столица. Саша всегда благоухал как цветок, слишком помешанный на собственной чистоте. - Не смешно, Миша, что ты вытворя… - договорить Александру не дали, еще крепче прижимая к широкой груди Московского и выбивая воздух из легких, - Москва, отпусти! Когда раздражение Александра достигало своего пика, он выражал это не только собственным недовольным тоном, но и обращением к Московскому. То, что он обратился к нему как к городу, было очень тревожным звоночком, который, впрочем, Михаил предпочел проигнорировать. - Ты не рад меня видеть? А ведь я помню, как ты однажды в одной рубахе выбежал встречать меня босиком прямо на улицу, бросаясь в мои согревающие объятия! Где же теперь мое приветствие? – Московский рассмеялся, все же выпуская запыхавшийся Питер из своих объятий и целуя того в кончик носа, полностью игнорируя недовольное выражение лица. - Рад, - отдергивая удивительным образом задравшуюся рубашку, - но я вызвал тебя не лобзаться с тобой ночь напролет, а для серьезного разговора. Забастовка достигла больших масштабов и… - Я за лобзаться, а не за этот скучный разговор по кругу, - Михаил недовольно поморщился, не разрывая зрительного контакта с возмущенным Александром, - я серьезно, Саш, решение уже принято, войска расставлены и ждут утра. Главное не смей пальбу начать, тогда плохо будет.       Зачем солдаты, которые не стреляют? Саша не был уверен в принятом решении. Безусловно, после призыва войск речи о мирном урегулировании вопроса больше быть не может. Стрельба будет, если бунтовщики не развернутся и не разойдутся по домам. Глубоко внутри Саша четко ощущал, что этого не будет. Они не отвернутся от намеченного маршрута, не внимут приказам и увещеваниям. Разъяренная толпа пойдет до самого конца, и только пролитая кровь сможет остановить происходящее безумие. Изначально Александр был против подобного решения, но сейчас… Сейчас он и сам был готов надеть солдатскую шинель и встать возле созванных полков с оружием. Ни один безумец не посмеет пошатнуть устоявшийся строй и посягнуть на корону. Вся власть учредительному собранию? К черту. Никаких собраний, никаких больше переговоров. Если Гапон хочет крови Императора, значит судьбой ему пролить свою собственную. - Саш? Твое молчание начинает настораживать, - Михаил нахмурился, обхватывая ладонями красивое лицо Петербурга и ловя его взгляд, - только не говори, что готов отдать приказ о стрельбе. Саш? - Нет, Миша, ты хоть слышал, что он говорил на своих выступлениях, а? Слышал!? Они не хотят принятия петиции, они жаждут свергнуть действующую власть! – Александр дернулся, уходя от приятного прикосновения и вновь начиная мерить комнату шагами, - за свои слова он ответит головой! - Саша, послушай меня, как твой учитель… - Ты больше не мой учитель! – резко бросает Романов, замирая и закрывая лицо руками. Он и сам плохо понимал, что с ним происходит, и ссориться с Мишей было последним, что он хотел бы сейчас. Наступившая тишина резанула по воспаленному сознанию и Петербург чувствовал, что готов расплакаться. Калейдоскоп эмоций уничтожал утонченную натуру Александра, гнев сменялся смехом, горе – радостью. Возможно, он просто сходит с ума и его бы постричь в какой монастырь, но кто осмелится на подобное? Только жаждущий смерти. Петербург не отнимал ладоней от лица, плохо осознавая, плачет ли он сейчас или лицо залило краской от приступа гнева, а еще не хотел видеть реакцию Москвы на его слова. Он ждал, что сейчас раздастся щелчок ключа в замке, а после громкий хлопок дверями, но этого не происходило. Пауза затягивалась и вот, когда Петербург наконец-то решился отнять ладони от лица, Миша оказался удивительно близко. Ни в его движениях, ни в выражении лица, ни в обычно теплом взгляде не улавливалось больше и капли той игривости, что была присуща Москве в обычное их совместное время последние несколько десятилетий. Александр ожидал чего угодно, даже оплеухи, но не того, что было дальше. Михаил не произнес ни слова, наклоняясь к растерянному Питеру и осторожно прикасаясь к его губам в сдержанном поцелуе. Он не настаивал, не принуждал, целовал весьма осторожно, давая выбор: продолжить или отстраниться.       Александр медлил. Целоваться с Москвой было приятно, а их совместные ночи всегда оставляли след на горячо влюбленном сердце Петербурга. Однако же, было ли происходящее уместным сейчас, когда где-то там, под падающим снегом стоят солдаты, оберегая их покой от толпы революционно настроенных рабочих заводов? Время ли сейчас для близости, когда людей вокруг сковывает страх? Саша не находил ответа. Голова гудела и мысли не могли сосредоточиться на чем-то одном. Сердце же уже все решило.       Михаил уже почти отстранился от сладких губ Петербурга, предпочитающего десерт вместо обычного ужина, когда Саша ответил, обнимая первопрестольного за плечи и прижимаясь к нему всем подрагивающим телом. В объятиях Московского всегда чувствовалась некая защищенность, безопасность, оттого страдающий от народных волнений столица сейчас нуждался в них больше всего. Миша не жадничал, дарил объятия с лихвой, беспорядочно шаря руками по изящному худому телу, забираясь под рубашку, вытащив её из брюк. Когда горячие ладони коснулись аристократично бледной кожи, Сашенька не сдержал короткого стона, отрываясь от любимых губ и припадая в жадном поцелуе вновь. Хотелось еще ближе, горячее, без разделяющих их тела одежд. Саша лихорадочно пытался раздеть Московского, уже избавившего его от рубашки и теперь жадно исследовавшего губами оголенные участки тела. Попытки снять хоть что-то не увенчались успехом, дрожь в руках и внезапная слабость не давали возможности ухватиться с достаточной силой даже за кафтан, чтобы стянуть его с Михаила. Саша едва не задохнулся, когда почувствовал, как земля ушла из-под ног и крепко вцепился руками в плечи Москвы, подхватившего его на руки и теперь уверенным шагом направлявшегося к постели. Стоило признать, им обоим это было нужно.       Когда мягкие простыни коснулись разгоряченной спины, Саша непроизвольно выгнулся, вскидывая руки к объекту своей любви и притягивая того к себе ближе, вновь соединяя их губы в поцелуе. Миша отвечал жадно, целовал глубоко, бесстыдно, вылизывая рот юного столицы, сталкиваясь зубами, посасывая чужой язык. Петербург млел от поцелуя, распаляясь все больше и вновь предпринимая попытку раздеть возлюбленного. К Мише хотелось прикоснуться откровеннее, чем он мог сейчас себе это позволить. Москва, поняв замысел дрожащего от вожделения под ним Петербурга, отстранился и начал снимать с себя одежду уже самостоятельно. Отбросив ненужное сейчас тряпье куда-то в сторону, Миша с ухмылкой вновь наклонился к Александру, с нажимом проводя по выпирающим ребрам, оглаживая живот и вызывая тихий вздох. Чувствительность Петербурга всегда вызывала у Московского какой-то внутренний трепет, побуждая касаться Александра вновь и вновь, лишь бы услышать заветные выдохи и несдержанные стоны. Сашенька был крайне отзывчив на прикосновения, млел, хмурил тонкие брови, очаровательно краснел и жался ближе, даря ответную ласку. Дорвавшись сейчас, он с удовольствием водил руками по обнаженной спине Московского, кончиками музыкальных пальцев очерчивая каждый шрам, любовно проводя по чувствительным краям рубцов. Шрамы Москвы – его история, каждый бой и знак непомерной силы духа. Шрамы Москвы Саша любил каждый по отдельности, всегда с трепетом прикасаясь к ним. - Я люблю тебя, - внезапно сорвалось с губ Петербурга, во все глаза смотрящего на нависшего над ним Москву, с таким упоением исследовавшего каждый участок обнаженного тела. Московский замер, отрываясь от поцелуев, которые он оставлял на длинной шее Александра, и заглядывая в любимые им серые омуты. Улыбается ласково, не говорит ничего в ответ, но целует так сладко, что все понятно и без слов. Саша не сдерживает очередного стона, жмется, протискивая руки между их телами, дергая пуговицы на фирменных брюках и стаскивая их ниже. Избавиться от остатков одежды хотелось как можно быстрее.       Им все-таки приходится оторваться друг от друга, чтобы окончательно раздеться. Но так даже лучше. Так можно скорее прижаться телами, чувствуя исходящий жар, можно коснуться уже везде, где только захочется. Оба не отказывают себе в этом рвении. Саша гладит, трогает, целует где только может дотянуться, оставляя след на левой ключице, зализывая отпечаток зубов языком. Миша в ответ лишь крепче сжимает руками обнаженные бедра, подтаскивает к себе, гладит внутреннюю сторону, где кожа нежная, где каждое касание разрядом тока. Отстраняется на несколько мучительно долгих мгновений, тянется к прикроватному столику, вытаскивая из ящика темный бутылек с остатками вазелинового масла. Льет с лихвой, пачкая руки и простыни в маслянистой жидкости, гладит пальцами сжавшееся колечко мышц, пока не проникая внутрь пальцами. Целует разомлевшего от ласк Александра, отвлекает, и только после толкается одним пальцем в горячую глубину. Саша напряжен, никак не хочет расслабляться, и Михаилу приходится отстранится, вновь закружив скользкими пальцами вокруг. - Больно? – вопрос важный, ведь даже дискомфорта быть не должно. Но Петербург напряжен, не может заставить мозг отключиться и расслабить мышцы, и если в первую их ночь все было сложно по неопытности, то теперь сам Александр думал не о том, о чем следовало в данный момент. - Нет, пожалуйста, продолжай, - тихо шепчет на выдохе Питер, сам толкается бедрами ближе и жмурится, целуя Москву куда-то в нижнюю челюсть. Михаил лишь мотает головой, аккуратно целуя кончик носа раскрасневшегося Романова. - Пока ты не расслабишься, я ничего не буду делать, - менторским тоном парирует Московский, переключая свое внимание на пах, очерчивая пальцами венки, сжимая в ладони головку и массируя её, вызывая уже более громкий и несдержанный стон Петербурга. Саша кусает губы, подставляет лицо под влажные поцелуи и наконец успокаивается, кивая. Получив сигнал к продолжению действий, Московский вновь толкается пальцами внутрь, уже не встречая прежнего сопротивления мышц. Растягивает медленно, льет больше масла на ладонь, растирает между пальцами и вновь толкается внутрь, растягивая, подготавливая и наслаждаясь тихими стонами, стоит только ему отвлечься на сочащуюся предсеменем головку. Саша шире разводит бедра, давая больший доступ к действиям, жмется, цепляясь за сильные плечи, покрывает смазанными поцелуями шею Москвы, подается навстречу, поощряя и демонстрируя собственное удовольствие. Отбросив сторонние мысли, расслабиться становится проще, уделяя все внимание любовнику.       Москва не спешит, закончив с подготовкой, погружает внутрь сперва только головку, пристально следя за реакцией. Саша хмурит брови, кусает тонкие губы и дышит так часто, что хочется сорваться, но позволить подобного Михаил не может. Медлит, двигается вперед постепенно, дурея от ощущения жара внутри, от того, как Саша сжимал его собой, даря незабываемые ощущения. Каждый раз как в первый, и хорошо так, что хочется кричать. Войдя до конца, Московский замирает, давая им обоим привыкнуть к ощущениям. Гладит распростертое на простынях тело везде, где только может достать, закидывая стройную ногу себе на плечо, целуя коленку и голень, прикусывая аккуратную косточку на лодыжке. - Давай, - облизывая пересохшие губы шепчет Александр, прикрывая глаза и сосредотачиваясь на ощущениях. Внизу все горит, но совершенно не больно, необычно, горячо, интимно. Петербург стонет от первого пробного движения, жмурится и подставляется, всем своим видом требуя продолжения. Московский его дает. Набирает темп, ласкает возбужденную плоть под ритм первых движений, распаляет и Саша пропускает момент, когда слезы собираются в уголках глаз. Ему удивительно хорошо, а в голове пусто-пусто, и нет больше страхов и тяжелых мыслей. Только Михаил, его глаза, и каждая фрикция, выбивающая остатки самообладания, заставляющая отзываться громкими стонами, выгибаться в ответ на движения, сжимать до треска ткани дорогие простыни.       Москва опускается ниже, упираясь в постель локтями, целует любимые губы, делая движения более резкими и глубокими. Ладонью находит руку Петербурга, сжимает её в своей, переплетая пальцы в замок, набирает темп, позволяя сочащейся головке тереться о свой живот при каждом движении в горячую глубину. Хорошо, и каждый стон, каждый горячий вздох словно музыка для ушей. Саша под ним плачет, прогибается в пояснице, жмется доверчиво, вздрагивая от каждого правильного движения. Изливается, пачкая их животы, зажмуриваясь от сладкой судороги, пронизывающей все тело. Михаил догоняет его через несколько быстрых фрикций, заканчивая в горячее нутро, почти сразу покидая тело возлюбленного и падая сверху, пытаясь привести в порядок дыхание и отдавая себя послеоргазменной неге. Замок из рук не распускает, слишком важен сейчас, когда они так близко, душами друг другу нараспашку.       Больше они не говорят в тот вечер, целуются, пока губы не начинают болеть, и засыпают, прижимаясь в крепких объятиях. Саша впервые за долгие месяцы не видит кошмаров, терзающих его разум каждую ночь. В этом теплится надежда.

***

      Стоя у открытого окна своего кабинета, Александр с грустью наблюдал за падающими снежинками, утирая белым платком льющуюся из носа кровь. Утром его разбудила головная боль, заставив покинуть спасительные объятия и вернутся к работе. Как и было обещано, толпы собрались с разных концов города, постепенно стягиваясь к Дворцовой площади. Люди несли над собой иконы, кричали требования и звали Императора, который не придет. Не придет, потому что нет его сейчас в Петербурге, не придет, потому что так было решено после всего, что было услышано. Николай не приедет и не выйдет к разбушевавшейся толпе, называющей себя мирным шествием. Александр принял решение еще утром, передав свой приказ главнокомандующим войсками. Больше всего солдат пришлось стянуть к Васильевскому острову и на Невский проспект, где толпы митингующих находились в опасной близости от Дворцовой площади. - Убийцы! Ну! Стреляйте же! – послышалось откуда-то из толпы, и какофонию голосов перебил звук рожка, что как приговор, как последнее предупреждение. Никто не испугался, никогда не повернул назад. Сжав кулаки, Романов кивнул сам себе, будто подтверждая собственный приказ и непроизвольно дернулся, услышав первые звуки выстрелов. Первый, второй, третий… - Стреляйте, подлецы! – очередной крик, внезапно оборвавшийся, как и жизнь случайного оратора. Тела падали на замороженную, покрытую снегом землю, в толпе начиналась паника, но после первой серии залпов никто не хотел расходиться. Саша нагнулся к окну, упираясь руками в подоконник, сдерживая рвотный позыв. Все тело обуяло непонятным жаром, и снег под пальцами постепенно окрашивался в красный. Прижав к лицу уже изрядно испачканный платок, Саша поднял полный ненависти взгляд на толпу, начавшую разбегаться в разные стороны после второй серии выстрелов. - Вас, бунтовщиков, перестрелять надо, - прошипел Романов, аккуратно вытирая лицо и сдерживая очередной рвотный позыв, зажмуривая глаза и тяжело дыша. Голова раскалывалась на две части от сильной боли, а перед глазами все помутнело. Отвратительное чувство. Если бы не вовремя подошедший Московский, Петербург однозначно не устоял бы на ногах, завалившись куда-то в сторону. - Саша! – взволнованный происходящим Михаил потряс столицу за плечо, пытаясь привести того в чувства, - Саша, отдай приказ, пусть перестанут стрелять! Хуже будет! - Нет, - прошипел Александр, зажимая платком сочащийся кровью нос, - пусть сдохнут, предатели. - Очнись! Ты только подогреешь народное недовольство! Себя же губишь, ну! – сильно тряхнув Романова за плечи, Михаил вглядывался в родное лицо, не находя там привычной мягкости или безразличного уверенного холода. Саша выглядел безумным, утратив прежнюю утонченность и сдержанность, перепачканный в собственной крови, он с ненавистью косил взгляд на происходящее на площади, слабо пытаясь вырваться из хватки Московского. Первопрестольный наделся, что тот все-таки услышит его, но Александр оставался глух к его речам. Обуянный ненавистью к бунтующей толпе, он терял частичку себя, отвергая, отталкивая эту часть собственной личности. Он отдал приказ стрелять не по людям. Петербург отдал приказ стрелять по самому себе. - Сашенька… - Нет! Я не желаю больше ничего слышать! Пусть сдохнут, коли сами пришли! Пусть знают, в ком сила и власть истинна! А этого священника найти и привести в Петропавловскую! Пусть ответит за учиненные им бесчинства! – и нет во взгляде серых глаз больше Сашеньки, лишь Александр Петрович, в собственной крови умытый. Платок в его руках красный-красный от крови, что как есть, условный знак. Символ начала народного восстания. «Если царь соглашался, Гапон выходил к народу и махал белым платком, что означало сигнал к всенародному торжеству. Если царь отказывался, Гапон выходил к народу и махал красным платком, что означало сигнал к всенародному восстанию. В этом случае рабочие должны были знать, что у них больше нет царя и они должны добыть себе свободу сами» - Гиммер Д. Д. 9-е января 1905 года в Спб. Воспоминания.