Дурман-трава

Иван-Царевич скучал. Из окна царского терема был виден задний двор. Там величественно вышагивала белая курица, что-то лениво выискивая в пыли. Скука была смертная. Солнце достигло зенита и стало совсем невыносимо. Подсел к столу, начал перебирать свитки с былинами и сказками. - Скука! - протянул, наморщив лоб. Взгляд упал на зеркальце. Взял за резную ручку, заглядывая в отражение. Хорош! Нянька все причитала, расчесывая белые кудри: “Девкой был бы краше”. И правда. Большие голубые глаза, нежный румянец на щеках, алые губы. Кожа чистая, девичья, не росла у молодого царевича борода. И маслом репейным мазал, и с горчицей в бане парился, и мыло ему заморское старший брат привозил. Нет и все. Щеки и подбородок, как у молодухи. Теперь стало не только скучно, но и грустно. Встал с лавки, подпоясался кушаком, схватил старенький картуз. Подкрался к двери, прислушался. По каменному полу отбивали четкий ритм шаги стражников. Не спят. Не повезло. Отошел в глубь горницы, задумчиво покусал губу. Высунулся в окно. На дворе по прежнему шарахалась облезлая курица. Конюхи попрятались от дневного зноя, из кузни были слышны удары и короткие команды Данилы-мастера. Девки шуршали в кухне, в окошко были видны закатанные рукава перемазанные мукой. Может и свезет. Перемахнул через подоконник, зацепившись за карниз. Повисел так мгновенье примеряясь, а потом как кошка перепрыгнул на соседнее дерево. Чуть не промазал, успев ухватиться за тоненькую веточку, тут же перебросил тело на соседний крепкий сук. Замер прислушиваясь. Если поймают, тятька гневаться будет, еще и всыпет розгами. Непроизвольно почесал зад. Тяжелая у царя рука, болит потом долго. Двор все еще был погружен в полуденную дрему. Даже на кузни стихли звуки. Только кухня жила своей жизнью. Самое время было бежать. Удобнее шанса могло сегодня и не представится. Прыгнул в пыль и мелкими перебежками добрался до задних ворот. Счастье, что терем царский стоял на самой окраине города, главными воротами и красным крыльцом выходил на площадь, а задний двор прятался под сенью леса, подступавшего к городским стенам. Привратник спал, развалившись в тени и тихонько похрапывая. Ваня, притаился за бочкой, примеряясь, как будет сподручнее: через стену или через калитку. Через стену получалось удобнее. Тут же, как кошка, выпрыгнул из своего укрытия, ловко цепляясь за кирпич, выступавший из кладки. Подтянулся, высоко закинул ногу, упираясь в следующий кирпич. И так добрался до самой вершины стены. Уже не страшно. Сбежал. Лес встретил прохладой и запахом трав и елей. Ваня побежал по-заячьи, петляя среди стволов. Очень быстро добрался до опушки, с разгона нырнул в траву и замер на спине, вглядываясь в кроны высоких деревьев. Хорошо. Но все равно скучно. Решил пойти на речку, погонять там водяных, а если повезет то и на бесстыжих русалок глянуть. Помнил, Ванюша, какие красивые у них груди, белые, полные, так и хотелось потрогать. Не даются, окаянные, хоть нитки им с иголками таскай, хоть сахаром приманивай. Смеются, только, дуры. А после речки, можно сбегать в самую темную часть леса. Правда, возвращаться потом по ночи придется… Но глянуть на высокий черный терем. Кощеев, говорят. Но Ваня никогда там никого не встречал. Зато травка там росла занятна. Сорвешь ее, потом подсыпешь стражникам, а они дрыхнут, хоть из пушки стреляй. Или разотрешь хорошенько, пряник возьмешь, разломишь и в начинку подсунешь, а потом девку глянувшуюся, угостишь. Она почти сразу сговорчивой становится, смеется так мягко, и целоваться дается, а иная и под рубаху пускает титьки мять. Решено! Русалки они дуры, до них не достанешь, свои девки ближе. Отправился Ванюша за волшебной травкой. За пару часов до побега из терема Ивана-Царевича, Кощей разглядывал свой сад. Повадился какой- то бесстрашный глупец лазить сюда, топтать ядовитые цветы, да таскать дурман-траву. И столько паршивец ее натаскал, что и Кощею мало осталось. Поймать бы, окаянного. Да наказать, как следует. Задумался Князь Тьмы, как бы изловить, сел в тенек в беседке и замер. Все гонял в голове, как поймать, а потом и вовсе задумался, что скучное лето. Тоска его одолела. На соседние Царство-Государство войной ходить надоело, Царь и старший царевич ни умом ни выдумкой не отличались. С лешим пить медовуху скучно. В тридевятое королевство каждый раз далеко мотаться. Может нечисть расплодить? Пускай растет и множиться вокруг черного терема, все веселее, чем одному куковать. А может царевну где украсть? Да добрый молодец за ней явится и этого молодца… Кощей мечтательно зажмурился. Соскучился он по добрым молодцам, у них кожа белая, губы сладкие, руки нежные. А Иван-Царевич, волшебными тропками до черного терема добрался быстро. Привычно проскользнул в сад через неприметную дырку в высоком заборе и уже принялся набивать подол рубахи травкой, как заметил ,что в саду появилась статУя. СтатУя странная, но красивая. Сидит она на лавке в беседке. Волосы длинные у статУи, черные, лицо узкое, белое. Брови черные, густые, глаза такие же черные. И не кафтан на ней, или рубаха, а хламида длинная, блестит на солнце. Руки статУя сложил у себя на коленях, а пальцы у него! Ванюша таких пальцев ни у девок ни у баб не видал. Длинные, тонкие. Оглянулся по сторонам, тишина. Подкрался к статУе, чтобы поближе красоту эту невиданную разглядеть. Глаз не оторвать. И страшный и красивый. Смотреть бы и смотреть. Краше всех девок, каких только Ваня перецеловал и перещупал. Ни одной похожей не видал. Кощей, пребывая в мечтах о молодцах, не сразу понял, что в сад кто-то пробрался. А когда услышал и разглядел кто к нему пришел, решил ничего не предпринимать, а понаблюдать за наглецом. Красивый, наглый и глупый. Кудри белые, сам розово-молочный, глазища в пол лица, давненько такие птички не попадали в Кощеевские силки. Малец подходил все ближе, забыв про осторожность и страх. Князь Тьмы не шевелился, решив, что когда глупыш подойдет близко, вот тогда то и будет пойман. Иван-Царевич подошел еще поближе. Уже и про травку занятную забыл. На лбу у статУи венец серебряный, а в нем луна, каменьями усыпанная. Заворожила статУя Ивана совсем. Уже и в беседку прошел. Склонился, в лицо заглядывая и тут его эта статУя хвать!!! Завопил Ваня, дернулся было бежать, а вырваться из цепких пальцев не может. И не такие уж они и длинные, с когтями просто оказались. - Отпусти, окаянный! - Так вот, кто повадился в мой сад ходить и мою дурман-траву воровать, - голос глубокий, чуть хриплый. - Отпусти, я тебе отслужу, только пусти! - Ты хоть знаешь, кто я? - Темный Князь склонился к перепуганному мальчишке и вдохнул его запах. Сладкий. Терпкий. - Не знаю и знать не хочу! Пусти, говорю. - Я Кощей Бессмертный, и какую ты мне службу сослужить хочешь? Ваня замер, вглядываясь в темные, страшные глаза. Кощей, значит, его поймал. Сглотнул, думая, как получит от тятьки если тот узнает к кому ходил и что делал. - Все что хочешь. Только отпусти. Я больше к тебе ходить не стану. - Все что хочу? - Коей поджал тонкие губы, и смотреть стал странно… будто Ваню съесть хочет. Царевич закивал, хватка кощеева ослабла и он вывернулся, бросился прочь. Но неведомая сила подхватила его и понесла обратно в беседку. Там крепко прижала к лавке, задом к верху. - Пороть будете? - пискнул, елозя и пытаясь сбросить с себя ворожбу. Кощей рассмеялся: - А это мысль. И одним движением стащил с задницы царевича портки. Зад был прекрасен: розовый, мягкий, правильной округлой формы. Кощей шлепнул, чувствуя под ладонью живое, теплое. Царевич закрутил, завертел и жалобно заголосил: - Ой, Кощеюшка, пощади! - Не верю, окаянный, - хмыкнул Князь Тьмы. Встряхнул ладонью и в ней образовалась короткая, мягкая плеть, с длинным, небольшим и округлым наконечником. Ваня замер, прислушиваясь. Что-то там за спиной происходило. Вот это так попасть же надо было. И стыдно так, что щеки огнем горят. И страшно. А еще страшнее, если отец узнает. Тогда совсем не сдобровать. Отлеживаться после его порки придется много дней, авось Кощей, на первый раз пощадит, если ему поплакать? Шлепнул не больно. И подпустив побольше слез в голос жалобно заныл: - Кощей, ты меня пощади. Не знал я, что это твой сад… - Врешь! - следом за спокойным голосом, зад царевича обожгло плетью. Иван шумно выдохнул от неожиданности. Кощей замер разглядывая, как на молочной коже проступает красная полоса. Красиво. Ударил еще раз размашисто, с оттяжкой, в пол-силы. Царевич охнул. Кощей прикрыл глаза от удовольствия. Стонал этот глупыш развратно. Удары посыпались без перерыва. Ваня охал и ахал, крутил задом, пытаясь избежать плети, цеплялся пальцами в лавку, кусал губы. И сам не понимал, чего это такое с ним происходит. Отец его бил в разы сильнее. Не так уж и больно. Но с каждым ударом внутри расцветало что-то горячее, терпкой и выталкивало стоны и охи из глотки. А затем наступила полная тишина и среди этой тишины холодная ладонь накрыла горячую, измученную кожу. Ловкие пальцы погладили ягодицы, скользнули в ложбинку, Иван дернулся удивленно и испуганно, чувствуя, как вход легко царапают когти. - Кощей, ты чего? - вывернулся и увидел, как Кощей облизывает наконечник плетки. - Ты сам сказал, что отслужишь, - тонкие кощеевские губы улыбались, - вот и давай. Наконечник проник легко, Ивану было почти не больно. Только ему стало жарко и соромно. Хотел спрятать лицо в ладонях, но ему не дали. Неведомая сила отпустила его только лишь для того, чтобы Кощей смог вцепиться в белые кудри и подтянуть к себе, заставляя болезненно выгнуться. - Хорош, ты паршивец. - Накрыл губами губы Ивана. Царевич дернулся, пытаясь вырваться, но Кощей держал крепко. И Ваня сдался. Целоваться оказалось слаще чем с любой девкой. А наконечник в заднице начал размеренно двигаться и Иван забыл как дышать. Кощей нарадоваться не мог. Давно ему не попадались такие отзывчивые, горячие молодцы. Мальчишка и сам не заметил, как начал подмахивать навстречу руке, постанывать в рот. Вытащил наконечник. Отстранился, чтобы устроить тело под собой удобнее и медленно вошел в подготовленное отверстие. Иван под ним замер, затих. Но с каждым новым толчком оживал, прогибаясь навстречу и тихо охая. - Какой покладистый, хороший мне попался, - торопливо зашипел Кощей, чувствуя, что близок. Но отпускать так быстро воришку не хотелось. Выскользнул из него. Заставил выпрямится, оттащил от лавки. Усадил на перила беседки, широко раздвигая ноги. Иван вцепился руками в перила, балансируя и ловя равновесие. С затаенным восторгом взглянул в лицо Кощея, чувствуя, как тот вновь проникает в него. В этот раз Кощей не щадил. Двигался быстро, с каждым сильным толчком попадая куда-то внутри, так что Иван вскрикивал от острого, болезненного удовольствия. Все закончилось стремительно. Иван выгнулся, с облегчение чувствуя, как изливается себе на живот, Кощей замер, уткнувшись ему в макушку, подрагивая и прерывисто дыша. Спустя мгновенье помог спуститься с перил, подхватывая на руки и не давая упасть, ноги Ивана затекли и не держали. - Отработал, - поцеловал в шею, до боли впиваясь в кожу зубами... Иван очнулся у себя в горнице. Закатное солнце разлило красное на стол, заляпав свитки со сказками и былинами. Пару мгновений Иван ошалело оглядывался и не мог понять, как здесь оказался. Потом подхватился, бросился к окну. Там белая курица ворошил стог сена. Из кухни доносился вкусный запах пирогов, а из кузни было слышно, как раздувают меха… Присниться же такое. Иван на всякий случай сунул руку в штаны, ощупывая. Задница не болела. И правда приснилось… Почему-то он расстроился. Вернулся на лавку. Взгляд упал на зеркальце. Заглянул у него и сердце пропустило удар. На белой шее чернел синяк. - За травкой приходи еще, - пронесся еле слышный голос по комнате. - А вот возьму и приду! - и показал язык отражению.