Все цветы мира

Мо Жань внезапно открыл глаза и резко остановился. Он стоял посреди двора, вокруг вздыхали еще не проснувшиеся к весне деревья, перед ним была покосившаяся деревянная дверь. Он сжимал в руках чье-то тело, белая ткань струилась на землю. Это был Учитель. Да, все верно, он ведь нес его на руках домой. Прошло всего лишь три дня с тех пор, как разразилась ужасная битва, как потоп едва не поглотил мир, как он сам попал в царство демонов и потом оттуда вернулся. Он вернулся к Нему, к своему возлюбленному, к своему Учителю, они встретились вновь, они обняли друг друга. С тех пор прошло совсем немного времени, да. И все это время — что они делали все это время? Они смотрели друг на друга, они целовали друг друга, они любили друг друга, а еще они просто сидели рядом и молчали. Они спустились с горы по выпавшему за ночь и тихо исчезающему в весеннем воздухе снегу, чтобы купить кушаний и вина. И еще сидели у костра и смотрели на пламя. Потом он заметил, что Чу Ваньнин задремал. Видимо, не отойдя еще от всех свалившихся на мир и на него самого бедствий. И к тому же все эти три дня им обоим казалось, что они так бесконечно долго не видели друг друга… Им было совсем не до сна. Теперь же он задремал, сидя под деревом, раскинувшим над ними свои голые темные ветви. Мо Жань взял его на руки и хотел отнести в дом, чтобы уложить на постель… Но сейчас он открыл глаза и смотрел, пытаясь понять, что случилось. Он взглянул на того, кого держал на руках. Глаза этого человека были широко открыты, брови тревожно сведены, тело напряжено, одежда в беспорядке. Только растрепанные волосы были теперь украшены венцом из светящихся алых цветков. И он, кажется, хотел вырваться из объятий. Мо Жань вздрогнул и быстро, ослабив руки, поставил Учителя на землю. Тот встал, но вместо того, чтоб отпрянуть, вцепился вдруг пальцами в его плечи и почти что со стоном уткнул голову в его грудь. — Мо Жань!.. Это был стон, вырвавшийся из уст человека, который никогда не был склонен к порывам чувств и к любой несдержанности. Сердце Мо Жаня замерло и упало. — Что… что случилось? — прошептал он. Ответа не последовало. — Что… что он с тобой сделал? Снова тишина. Он уже понял, что произошло. Еще тогда, когда они сидели у костра, он почувствовал что-то странное, что происходило с ним, и предупредил: его душа собрана из частей, и есть та часть, которая почти что ему не принадлежит. Должно быть, она принадлежит императору Тасянь Цзюню. И она достаточно сильна, чтобы проявлять себя. — Я думаю, может так случиться, что он на время будет занимать мое место. Чу Ваньнин кивнул. — Я не смогу сопротивляться, — продолжил Мо Жань. — На самом деле, я не знаю, должен ли я ему противостоять, если он захочет появиться. Ведь это был он, кто сражался вместе с тобою в той битве, и это он спасал тебя и весь мир от потопа. И это он, в конце концов, уступил мне место, чтобы я мог с тобой попрощаться и вернуть тебя в этот мир. Я не смогу сопротивляться ему теперь, подавлять его душу, я должен буду, наверно, уступить ему в ответ. — Ничего страшного, — отозвался Чу Ваньнин. — Он — это тоже ты. Для меня нет двоих людей. Я люблю тебя всего, целиком, кем бы ты ни был. Мо Жань опустил глаза. Он сомневался. Не в том, что он сам и есть Тасянь Цзюнь, конечно. А скорее насчет того, какие этот Тасянь Цзюнь может теперь иметь намерения. Но — он все равно ничего не мог с этим поделать. А потом… А потом все случилось слишком внезапно. И теперь он стоял посреди двора, словно ничего и не произошло, но что-то произошло, и его Учитель прижимался к нему, болезненно обхватив руками его плечи. — Что вы делали? — еще раз спросил Мо Жань. — Ничего, — ответил наконец Чу Ваньнин. — Ничего. Мы разговаривали. Он поднял голову и посмотрел долгим взглядом в черные яркие глаза своего возлюбленного. Но его губы были бледны, его пальцы слегка дрожали. Нет, конечно, сперва, когда прошлым вечером он заметил фиолетовый отсвет в этих глазах и то, как изменилась хватка этих крепких рук, он испугался: он не знал, что будет. — Интересно! — проговорил Тасянь Цзюнь, ощупываю сжатое в объятиях тело. Потом ухмыльнулся и быстро проследовал в дом, бросил его на постель, молча сорвал одежду и, похоже, намеревался немедленно овладеть им. Немедленно, без вопросов, без прелюдий, даже не поздоровавшись, в самом деле! Так же, как делал прежде. Без тех сомнений, без той мягкости, что сквозили в нем во время потопа. Словно забыл о них. Или может быть ревность, или само то движение, в котором он себя неожиданно обнаружил, располагали к этому? Чу Ваньнин собрался с духом и произнес: — Постой! Тот на мгновение замер. — Остановись, — повторил Чу Ваньнин. Он поднял руки и провел ладонью по нависшему над ним красивому лицу, а потом обхватил его, чуть приподнялся — и вдруг прижал свои губы к его губам. От неожиданности Император отпрянул. Он опешил. Его взгляд был растерянным, недоуменным. Какую-то секунду. Потом он вновь наклонился и впился сам в губы любовника, и буквально ел их, хрипя, он кусал их, кусал щеки, и шею, и ключицы, и плечи, и грудь, и не мог остановиться. Он хватал его за волосы, запрокидывая его голову назад, заставляя отчаянно выгибаться, не давая вздохнуть и игнорируя все попытки сопротивления. Потом наконец он поднял его и посадил перед собой. — Этот достопочтенный удивлен… — проговорил он медленно. Человек напротив него тяжело дышал, но поднял глаза и смотрел внимательно сквозь спутанные волосы. Взгляд Императора становился все более темным и вдруг он заговорил каким-то совсем новым, угрожающим и тихим тоном: — Я всегда хотел лишь одного: я хотел, чтобы ты любил меня. Чтобы ты хоть однажды поцеловал меня первым. Почему? Почему только сейчас?.. — Я всегда любил тебя, — произнес Чу Ваньнин, откинув пряди со лба и все же сумев отдышаться. — Ты всегда любил — его? — спросил Тасянь Цзюнь. — Ты всегда любил его — того второго, этого юнца… — Нет, я всегда любил тебя, даже тогда, когда его еще не существовало вовсе. — Всегда? — вновь спросил Тасянь Цзюнь. — И тогда, когда выступал против меня еще и еще раз вместе с войсками? — Да. — И тогда, когда я уничтожил твои силы и твое духовное ядро? — Да. — И тогда, когда я заключал с тобой брак как со своей наложницей? — Да. — Однако тогда ты был похож скорее на холодный камень. — А ты был похож на дикое животное. — И все же ты любил меня? — Да. — Ты лжешь. Чу Ваньнин не ответил. — Ты хотел меня убить. Много раз. Ты скажешь, что ты и тогда любил меня? — Да. — Почему ты хотел убить меня? — Чтобы освободить, ты же знаешь. — Значит тоже потому, что любил меня? — Да. — Но почему ты никогда не говорил об этом? Чу Ваньнин вновь не ответил. — Когда это могло случиться? Когда ты мог полюбить меня? — Как только увидел. — Но ты не хотел даже взять меня в ученики! — Поэтому, — Чу Ваньнин потупился. — Что? — Поэтому не хотел… — О! — Тасянь Цзюнь толкнул его вновь на постель и сам упал на его грудь, а голос его вновь приобрел обычное, довольно грозное и в то же время слегка капризное звучание. — Ты все же лжешь. Это не могло быть так. — Но это так было. — Ты любил только его. Ты полюбил его в другой жизни. Этого достопочтенного ты никогда не любил. — Нет. Еще в той, и в этой тоже. Всегда. Пойми, между вами нет различия. Я уже говорил тебе об этом. Ты и он — один и тот же человек, и я любил тебя всегда. Не противься, соедини свою душу с его душой. Теперь ведь ничто этому не мешает… Стань с ним одним целым… — Нет! Ни за что, — проговорил Тасянь Цзюнь свирепо. Потом сжал его в объятьях и уже перестал сдерживать свою дикую страсть. Чу Ваньнин смотрел в черные сияющие глаза своего возлюбленного, юного, прекрасного, словно цветок, умытый росой… Он думал: ведь этот юноша был так нежен, так хрупок… И он едва не потерял его! Он помнил еще, как будто это было вчера, как перестало биться это израненное сердце, как растаяла на его губах последняя улыбка… А теперь он стоял рядом с ним и прижимал его к себе, и даже тревога не могла сделать его черты менее очаровательными. Он был его учеником когда-то, да, он был его учеником. Он был младше его почти на десять лет. А тот… Тот… Нет, тот уже не был его учеником. И если вдуматься, то по сути… После долгих лет ненависти, после мучительного самоубийства и последующего жуткого пребывания живым трупом под чужим контролем… После этого всего он едва ли уже мог быть его учеником. И да, хоть у них двоих теперь была почти что общая память — память о двух жизнях за плечами, но именно он прожил свою жизнь до конца, прошел сквозь весь этот ужас без искупления и испил до конца яд наложенного на него проклятья, и притом он был теперь, пожалуй, лет на десять старше. Взрослый мужчина со свирепыми глазами, бросивший небрежно и зло: — Он всего лишь юнец, твой уважаемый наставник Мо. Что значит вся его нежность по сравнению с тем, что чувствует этот достопочтенный?.. — Мо Жань! — Чу Ваньнин повторил свой стон и вновь прижался к юноше рядом с ним, обнимая его все крепче, словно ища спасения. Его тело дрожало, но эта теплая сильная грудь источала из себя покой, в котором можно было спрятаться и больше не страдать. — Вы разговаривали? С ним?.. О чем?.. — прошептал Мо Жань, недоумевая, о чем можно было говорить, о каких ужасах и какими словами, чтобы довести Учителя до этой порывистости и дрожи. О, о чем?.. О чем?.. Их ночь не была такой уж долгой. Вторгнувшись в тело любовника всего лишь пару раз, грубо и жестоко, Император неожиданно не стал настаивать на продолжении. Он дал ему отдохнуть. Он словно задумался. Он положил голову на плечо Чу Ваньнина и лежал неподвижно, теребя в пальцах прядь его волос. Наутро они так же, как сделали прежде с Мо Жанем, вышли во двор и сели под дерево возле костра. Чу Ваньнин, закутавшись в теплый плащ, хотя воздух был совсем весенним, а ветер словно бы умер и исчез из этого мира, пытался что-то варить в котле. Тасянь Цзюнь пил вино и смотрел на него. Смотрел и не отводил взгляда. — Говори, — сказал он, наконец. — Почему ты молчишь? — Говорить что? — Говори мне о том, что ты любишь меня, и что ты любил меня всегда. Рассказывай об этом. Чу Ваньнин не слишком хорошо умел говорить, тем более о таком. Он не знал, как об этом говорить. Он молчал. Но под пристальным взглядом все более требовательных глаз он понимал, что говорить придется. Он свел брови и опустил голову. — Говори, — повторил Тасянь Цзюнь. Только к вечеру Чу Ваньнину удалось все-таки замолчать. Он был вымотан до полного бессилия. Слезы стояли в его глазах. А теперь он прижимался к груди юноши, обнимающего его большими нежными руками, задавшего вопрос — но не требующего ответа. Ему было так хорошо, ему было так спокойно, хотелось раствориться в этом исходящем от него спокойствии и не выныривать из него никогда. Нет, все же этот юноша и тот мужчина — они не были одним и тем же человеком, они были слишком разными, они слишком разного от него хотели, слишком по-разному себя вели. И теперь он ясно чувствовал это: даже самая бурная, жаркая и постыдная любовь с Мо Жанем всегда будет выглядеть невинною детской игрой по сравнению с простым разговором с императором Тасянь Цзюнем… Он помнил пугающий и грозный взгляд того, второго, его глаза, наполненные слезами и кровью, когда он говорил, повторяя еще и еще раз: — Чу Ваньнин, я люблю тебя, я люблю тебя! — он говорил это сейчас так же, с той же интонацией, тем же напором, с каким раньше шептал «Я тебя ненавижу». — Я люблю тебя, я всегда любил тебя, да, я всегда тебя любил. Эта страсть испепеляет меня. Почему ты ничего мне не сказал? Мне пришлось тебя ненавидеть. Чу Ваньнин, ты убил меня, ты стер мою душу в порошок, так что ничего не осталось. Ты уничтожил меня, ты понимаешь? Ты уничтожил меня! Ты ничего не сказал — и ты бросил меня. Ты умер! Так ничего и не сказав. Десять лет я рыдал о тебе. Я всегда умирал от любви к тебе, я сходил с ума. А ты молчал — ни движения, ни звука! Ничего, что бы могло усмирить пожар. И если я был жесток к тебе — то я лишь отвечал тебе тем же, что сделал со мною ты. Чу Ваньнин отвернулся и смотрел на костер. Он не знал, что сказать. Должно быть, Император уже долго обдумывал свои оправдания. Тасянь Цзюнь откинулся назад, вдруг усмехнулся, потянулся, словно забыл о том, что говорил только что. Поднес кувшин с вином к губам и опрокинул — но лишь пара капель вытекла из горлышка. — У этого достопочтенного закончилось вино, — сообщил он громким хриплым голосом. — Принеси еще. Чу Ваньнин взглянул на него, но не пошевелился. — Ты можешь сходить и принести его сам, вино стоит на столе. — Хм, вот как? — произнес, чуть растягивая слова, Тасянь Цзюнь. Но потом встал, расправил плечи, издал какой-то неопределенный звук, похожий на смех, и действительно пошел в дом. Он замешкался немного, кажется, чуть дольше, чем нужно было, чтобы просто взять кувшин вина. А когда вернулся, вдруг наклонился, поднес руку к голове Чу Ваньнина, на кончиках пальцев появился свет — и неожиданно у того в волосах распустилось украшение из алых цветов. Должно быть он задержался в доме затем, чтоб его приготовить. Он улыбнулся какой-то странной, кривой и слегка кровожадной улыбкой, но в то же время в его глазах была видна нежность. Потом он протянул Чу Ваньнину кувшин вина. Они сидели у костра еще некоторое время и молча смотрели на огонь, не прикасаясь друг к другу, лишь медленно потягивая вино, пока оно не закончилось. Потом Тасянь Цзюнь встал и грозно навис над Чу Ваньнином, глядя на него вновь налившимися кровью глазами. Он протянул руки, отбросил его плащ и едва не порвал даже нижнюю одежду. Он словно раздумывал, прижать его к земле прямо здесь, или… Но все же земля была холодна и уже вечерело… Может быть поэтому в конце концов он сгреб своего любовника в охапку и, вероятно, собирался отнести его в дом на постель, чтобы там предаться с ним дальнейшим утехам. Чу Ваньнин не знал, что он сам сейчас больше хочет сделать: попробовать вырваться — или просто замереть. Но на полпути Мо Жань внезапно открыл глаза и резко остановился. — Мо Жань, — прошептал Чу Ваньнин в третий раз и потерся щекой о его ключицу. — Хорошо, что ты вернулся. — Мне бы не хотелось уходить, прости меня… Но теперь ты сможешь отдохнуть. — Да, теперь мы сможем отдохнуть. — Мне жаль… что придется иногда оставлять тебя… ему… Он измучает тебя… — Нет, это не так. Он должен быть здесь иногда. Он — это ты. Но в то же время он — другой человек. Это правда. Он совсем другой человек. Это твоя душа, но ваши пути разошлись. Он другой человек, но он тоже нуждается в любви… — Ты любишь его? — Я всегда любил его, и я всегда любил тебя… — Хорошо… — Мо Жань поднял руку и провел пальцами по лепесткам светящихся в волосах Чу Ваньнина цветов. — По крайней мере, ему тоже нравятся цветы… — Цветы — пробормотал Чу Ваньнин и нахмурился. — Цветы… — Что? Они все еще стояли посреди двора, и хоть уже наступала ночь, воздух был теплым, и в нем ясно чувствовалось дыханье весны. Почки на деревьях уже набухли. И скоро, совсем скоро, сухие ветви покроются благоуханным нарядом. — Цветы… — повторил Чу Ваньнин. — Если бы я не наказал тебя тогда за то, что ты сорвал эти злосчастные цветы — может быть ничего бы не произошло… — Едва ли так, едва ли это связано с цветами. В моем сердце уже давно было много как любви, так и ненависти, а у Хуа Биньаня уже давно был свой план… — А если не было плана? Если что-то сломалось в тот момент? — Теперь уже все прошло. И не думаю, что ты прав… — Но все же… Цветы… Ты ведь хотел подарить их мне? — Да, это то, что я не успел тебе тогда сказать, но теперь ты знаешь. Я хотел подарить их тебе, потому что они были так красивы… — Как бы я хотел, чтобы ты мне их все-таки подарил… Мо Жань замер. Его сердце словно окутали какие-то мягкие теплые волны. — Ваньнин… — прошептал он. — Я подарю тебе их. Я подарю тебе их и еще много-много цветов. Все цветы мира. Все цветы мира отныне будут твоими! Все цветы мира… Чу Ваньнин чуть вздрогнул, потом поднял голову и вглядывался снова в его глаза. Все цветы мира… Какие милые слова влюбленного, нелепый невинный лепет. Но… Все цветы мира… Только наступающий на бессмертных Император, пожалуй, мог бы пообещать такое — и в точности исполнить. Он бы не оставил ни одного цветка расти на своем месте, раз пообещав такое, — он бы их все действительно, в самом деле принес к его ногам. И Мо Жань знал это, когда говорил так. Тот же порыв, та же душа жила в нем. Это был он же, тот же человек, с тем же порывом в груди. Все цветы мира… — Не нужно всех, лишь одну красивую ветку, — Чу Ваньнин улыбнулся. — Обещай мне. Я буду ждать. — Хорошо, я найду самую лучшую! Еще лучше той, что сорвал тогда! Ведь ты меня больше не накажешь? — Мо Жань наклонился и ткнулся своим носом в его нос, потом поцеловал в губы, а потом подхватил его снова на руки и все же продолжил свое движение к дому.