Горячее пламя холодных Арденн

      Шерман разгорался. Разгорался, взметая снопы искр от подорванной боеукладки и пулеметных патронов, и они рыжим дождем оседали на упавшую рядом с ним тяжелую башню, на которой заварилась кровь и мозговая жидкость убитого командира.       С тем, как горела «консервная банка», догорала моя последняя надежда на спасение: брони нет, и как прорваться теперь не понятно. Дымящаяся у перекрестка «Пантера», протаранившая дом уже не выглядела, как символ победы, а скорее как знак того, что каждая боевая единица будет отмщена, и, возможно, в многократном размере.       Бронебойщик с пустым тубусом Фаустпатрона был изрешечен из BAR почти мгновенно. Парень лет двадцати трех, из чьей груди рванулись красные фонтанчики нелепо осел на колени, выронив трубу, а после медленно перевалился через край пола у дыры в стене и грохнулся в грязь с характерным звуком, с каким встает нога в весеннюю трясину.       Крауты, видя наше замешательство не заставили себя долго ждать, пытаясь задавить нас ураганным огнем. Деревенская улица загрохотала всем, что держали в руках солдаты вермахта: стрекотали длинными и короткими очередями пулеметы и автоматы, плетями щелкали тут и там винтовки, распуская желто-оранжевые цветки на срезах стволов. Но хуже того, что было в руках, было стоявшее на земле: звучный выстрел малокалиберного «Пак-38» заставил залечь всех без исключения, а небольшой фугасный снаряд взорвался фонтаном щепок из деревянной стены дома, стоявшего справа от нашего укрытия из заваленного мусором «Кеттенкрада».       Лейтенант Дэвис, поправив сползшую на лицо каску и, взявши за цевье, уперев BAR в землю, повернулся ко мне запачканным буро-черной грязью лицом и своим хриплым басом закричал:       — Сержант, бери МакКлоски, Блейка и Тернера, займите амбар и прижмите их оттуда огнем. Перестреляйте артиллеристов, иначе они нас тут всех положат!       — Вас понял! — Крикнул я, покрепче сжимая рукоять на цевье Томпсона.       Перекатившись к краю укрытия, я чуть высунулся из-за припорошенных снегом гусениц Кеттенкрада и, глядя левее от его колесного диска с пригоревшей к нему сожженной покрышкой, увидел отстреливавшихся из обломков кирпичного дома бойцов, закричав им:       — МакКлоски, Блейк, Тернер! Двигаем за мной по левому флангу к амбару, оттуда прижмем краутов, пошли! — И за миг перед тем, как рвануть вперед, крикнул лейтенанту — Рэндалл, прикрой!       Единовременное напряжение мышц, рывок в полусогнутом положении и всплеск адреналина в крови, все это заставило меня буквально за мгновение пролететь двадцать метров до полуразрушенного дома, где меня уже ожидали мои бойцы.       Капрал Тернер, моя правая рука, судорожно менял магазин на карабине М1, хмурясь и поглядывая в сторону укрытий, где был лейтенант и остальные. Кареглазый парень крепкого телосложения заслужил мое доверие в самых тяжелых схватках, вместе со мной ползая по песку пляжа Омаха и месив грязь в Хюртгенском лесу.       Рядом переводил дыхание рядовой Блейк, словно любимую игрушку прижимая поближе к себе снайперский «Спрингфилд». Переводил взгляд то на меня, то на Тернера, то стоявшего рядом МакКлоски.       Невысокого роста стрелок с М-1 Гаранд первым обратился ко мне, как только я подошел:       — Сержант, крауты уже группируются чтобы пойти в атаку, нам надо торопиться!       Окинув взглядом стрелка, я ответил ему:       — Без тебя знаю, рядовой. Выходим!       С этими словами я вышел из-за угла дома, пинком открыв калитку, ведущую во дворы.       Заснеженный, огороженный заборами простор садов с насаженными деревьями и кустами, сбросившими листву не столько лабиринтом, дорога в котором должна была вывести к заветной огневой точке, сколько, скорее, моральным укрытием. Даже я в некоторой степени разделял нервозность моих бойцов, ожидая появления противника в любом месте.       Мы продвигались к амбару короткими перебежками, замирая у стен, припорошенных снегом бокажей и озябший, без листвы живых, как бы то нелогично не звучало, изгородей. Бешено колотилось сердце, словно раз за разом отправляя в мозг сигнал «быстрее, быстрее!». А может и не сердце… Может это грохотала стрельба. там на улице, ставшей местом горячей битвы, исход которой склонялся отнюдь не в нашу пользу.       Но это все муть. Это сраная паника, такое нельзя пускать в голову, ибо эта чертовщина ослабляет хватку, ослепляет злостью от собственной мнимой беспомощности, даже когда у тебя есть силы, ибо ты — рейнджер. Ты можешь дать отпор самому дьяволу, и, скорее всего, надерешь ему зад, чего бы тебе это не стоило.       Меж тем у нас получилось, мы прорвались к амбару. Ах, как чудесен выброс злости в безотлагательной спешке. Под раздачу попала хлипкая дверь, что была сорвана с петель на гнилой опоре мощным ударом ноги в буром ботинке. Мы мгновенно стали бегом подниматься на верх по угрожающе скрипящей и хрустевшей лестницу, после чего заняли позиции у проема в стене.       Крауты, располагавшиеся метрах в двухстах были как на ладони. Они с остервенением били по нашим позициям, что-то крича друг другу и с дикими гримасами перезаряжали оружие, несли боеприпасы и стреляли, стреляли, стреляли…       — Ну что ж, парни, покажем подонкам, как воюют рейнджеры. Блейк, бери бронебойщиков, и остальные по моей команде… — Я сам соотнес целик с мушкой на пулеметном расчете, укрывшимся за мешками с песком — Огонь!       Вот тогда-то взвилась, ярость обрастая раскаленным свинцом, принимая свое привычное обличие. Вот тогда и заработали четыре ствола, четыре улья злобных ос, выпустивших на свободу своих обитателей. Блейк выстрелил первым. Пуля тридцатого калибра с большим ускорением выскочила из ствола, в миг преодолела пространство над заснеженной землей и встретила каску бронебойщика. Наводчик легкого орудия ничего не успел понять, когда пуля, прошив тонкий металл серой каски, прошла невесомые кудрявые волосы, забурилась в кожу, пробила череп, прорвалась через серую жижу, а после, с фонтаном мозговой жидкости рванулась наружу. Краут просто упал налево, в сторону, куда полетела пуля.       Пули 45-го калибра рвали шинели на немцах, поднимали султанчики осколков промерзшей земли и снега под ними, ударялись в мешки с песком. Крауты только заверещали, ловя телами пули, а после повалились на землю, пока новые и новые свинцовые осы летели к ним, уже теряющим сознание.       Тернер и МакКлоски избрали своими целями всех остальных, кто только был в их поле зрения. Короткая, но внезапная атака сыграла свою роль. В эффекте неожиданности открылось то, что крауты сначала даже не поняли, откуда по ним бьют, и не сразу сообразили, что вдруг «оживший» амбар теперь тоже таит в себе противника. С другой стороны, замешательство столь-же быстро кончилось и часть немцев перенесли огонь в нашу сторону, отчего из стен амбара начали с хрустом вылетать опилки и куски древесины, вырванные огнем.       — Отходим, парни, нам нужно пробиться к их позиции и захватить орудие!

***

      Этот фланговый удар… Да, он определенно сыграл свою роль, позволив нам взять инициативу в свои руки. Потеря стольких стволов для краутов стала неприятным дополнением к ситуации, а нам позволила прорваться почти вплотную к их позициям, а нашим начать продвигаться по улице.       Первая осколочная граната была брошена мной. Стальной цилиндр задержался в поле зрения лишь на миг, а после приземлился где-то за укрытиями немцем, откуда раздались только крики, после чего граната взорвалась. Метнулась с грохотом в небо земля, озарив белесый небосвод штрихами летящих рваных комьев, заглохли крики, в сторону отлетел оторванный кусок руки, с мерзким звуком врезавшись в стену. Рванувшись вперед, я поймал в прицел всех тех, кто еще был жив, нажав на спуск, тем самым только прекращая их мучения, и тут же залег за подбитый бронетранспортер. По улице уже подходили бойцы лейтенанта Дэвиса, а это значило лишь одно: этот рубеж наш. По крайней мере, сейчас.