Живая ртуть

Глава вторая

Красивый мальчик

      Мы сидели на первом этаже, возле раздевалки, и болтали о всякой ерунде. Вернее, болтал Рома Краснов — новенький, а мы с Вовкой слушали, как замечательно он провёл лето с родителями где-то в горах. Его отец археолог, поэтому они переезжают с места на место и нигде не задерживаются дольше, чем на год. Рома пошутил, что если бы аттестаты выдавали после каждого переезда, то его коллекцией можно было бы обклеить целый дом. Вовка поправил очки и поинтересовался, каково это — не знать, где проснёшься завтра, а я, сжимая в руках книгу по биологии, которую достала по знакомству мать, смотрел на Вовку и думал, испытывает ли он сейчас то же, что я — зависть.       Рома был высоким и, полагаю, красивым. Мужчины не отмечают черты лица других мужчин, хотя они, как и женщины, сравнивают себя друг с другом, но по другим критериями: рост и сила, и по обоим параметрам я проигрывал Роме всухую, несмотря на то, что занимался спортом с детства. У него, в отличие от меня, была хорошо развита мускулатура, и я не понимал, как он достиг такого результата, просто ковыряясь в земле вместе с отцом. Зато я точно знал, что если Рома снимет рубашку, то в обморок попадают все девчонки, даже уборщица баба Нина не устоит на ногах, а если рубашку сниму я, то все слепые в округе вмиг прозреют и вновь ослепнут: их ослепит белизна моей кожи, а грохотом костей я проведу их всех через дорогу.       Вовка сложил руки на желейном животе и восхитился выдержкой нашего нового одноклассника, уточнив, что нескончаемые перемещения свели бы его с ума.       — Я как мох, — сказал Вова, — меня где посадили, я там и сижу.       Рома, улыбнувшись, кивнул. Внезапная тишина смутила его, и он, поднимаясь с пятки на носок, нависал надо мной, как сухое дерево, которое вот-вот сломается и рухнет. Он говорил без малого десять минут, и теперь, когда у Вовки закончились вопросы, Рома покачивался и растягивал губы в вежливой улыбке, делая вид, что не считает наше общество скучным.       — Куда думаете поступать? — наконец спросил он, не дождавшись ни продолжения, ни смены темы о его путешествиях по стране. — Я хочу попробовать в медицинский.       Мои губы дёрнулись, словно меня пробил паралич. На прошлом уроке биологии Рома не решил ни одной задачи по генетике, путал рецессивные и доминантные признаки белых и бурых кроликов и при этом думает стать врачом.       Я возмущался, но вслух своё возмущение не высказал.       — Тоже, — отозвался Вовка. — В хирургию хочу.       — Если не поступишь, — развеселился Рома, — можешь стать мясником. Какая разница, где резать мясо — в больнице или в магазине.       Я покосился на Вовку, но он и бровью не повёл, а Рома, поджав губы, уже не скрывал разочарования и пялился по сторонам в поисках знакомых людей, к которым можно было бы от нас слинять.       — Вон, — протянул Вовка, — твоя бежит.       Впопыхах я раскрыл книгу на случайной странице и так близко прижался к ней носом, что при должном упорстве размазал бы им чернила.       Рома обернулся.       И я знаю, что он там увидел.       Он увидел, как Она сбегает по ступенькам на высоченных каблуках, которые, в общем-то, запрещали носить в школе. Но для неё не существовало правил, ей прощали то, за что других давно бы выгнали, и всякий раз, видя, как Она надевает туфли, я вздыхал: она не берегла свои ноги, не понимала, к каким последствиям её любовь к каблукам приведёт в будущем, а меня Она не слушала.       — Привет!       Я прилип носом к напечатанным буквам и буркнул в ответ, заплевав страницу.       — Доброе утро, — кивнул Вовка.       — Спасибо ещё раз, что помог мне с радио, — Она обратилась к Роме, — не представляю, что бы я делала без тебя.       Я выглянул из-за учебника.       Рома выпрямился, выкатив вперёд широкую грудь.       — Никаких проблем! Когда мы жили в Астрахани, я часами ковырялся с ого-го какой техникой! Радио по сравнению с ней пустяк, дело на пару секунд. Обращайся, если оно вновь затарахтит. Я с радостью тебе помогу, — Она коснулась его плеча, сжала, и наверняка почувствовалажелезяки, именуемые у нормальных людей мышцами.       — Зайдёшь потом в актовый зал? Проверишь остальные?       — Конечно.       — Спасибо. Тогда до встречи?       — До встречи!       Я скрылся за книгой, когда Она, бросив на меня хмурый взгляд, побежала дальше по коридору, а Рома наклонился к нам и прошептал:       — Как её зовут? Я забыл.       — Лиля, — ответил Вовка.       — Лиля, — повторил Рома, — как цветок. А у вас с ней что, любовь? — он расплылся в хитрой улыбке.       Я захлопнул книгу.       — Нет!       — А почему Вова…       — Вова пошутил. Он любит пошутить. Я на собрание! Поболтаем после! — я схватил портфель и рванул к кабинету истории, пробираясь через толпу галдящей малышни.       Школьные собрания — отдельная пытка для учащихся, придуманная дьяволом: полчаса рассуждений о вечном и прекрасном, похвала активистов и взывания к совести хулиганов. Хвалили одних и тех же. Ругали, впрочем, тоже.       Опустив глаза, я влетел в кабинет.       Лиля перебирала бумажки, не обращая внимания на приходящих.       — Привет, — я сел рядом с ней.       — Виделись уже.       Я положил на парту толстенный учебник по алгебре и пару тетрадей: часть домашнего задания я делал на собраниях, не потому что не успевал дома, а потому что нужно было чем-то заткнуть эту дыру молчания. Я не знал, о чём говорить с Лилей. Нет, не так. Я знал, о чём говорить: у меня имелась куча разнообразных историй — от грустных до весёлых, и мешок вопросов, как у любознательного пятилетнего ребёнка, но также я знал, что Лиля не будет со мной говорить. Предел нашего разговора — две-три фразы, а один раз мы поздоровались и молчали все полчаса.       — Этот ваш новенький, Рома, — начала Лиля и я напрягся, — такой красивый. И так хорошо разбирается в технике.       — Он дурак, — выпалил я, — и учится на тройки. Он не поступит в медицинский, как хочет.       Лиля закатила глаза.       — Главное, что ты поступишь.       — Да, поступлю, — я оторвался от алгебры. — Выучусь, стану хорошим врачом. Буду много зарабатывать, чтобы моя жена и ребёнок ни в чём не нуждались.       Она не отреагировала на мои слова. В прошлый раз я имел неосторожность сравнить её с моей будущей женой, но она посмотрела на меня как на болвана: или не поняла намёка, или я ей противен. И, судя по её поведению, второй вариант ближе к истине.       Когда она тихо выругалась, я отвлёкся от примеров во второй раз.       Лиля резала бумагой пальцы. Постоянно. Резала и не обрабатывала рану. В лучшем случае она облизывала царапину, что, разумеется, было неэффективно и небезопасно, о чём я неоднократно упоминал.       — Нужно обработать, — сказал я, а голос дрожал. Я действительно переживал за её здоровье: нескончаемые порезы, каблуки, курение, будь оно не ладно. Она убивала себя добровольно, с хохотом, а ужас и паника охватывали меня. — Грязь попадёт, начнётся заражение крови…       Лиля откинулась на спинку стула:       — Какой же ты занудный! Занудный и душный, как город перед первым…              *       —…майским дождём! — девочки засмеялись. Лиля прикурила сигарету. — Не кури — будет рак лёгких. Не носи сумку на плече — сколиоз. Царапина — гангрена. Каблуки — варикоз. Вот вы знаете, что такое варикоз?       Света задумалась.       — Кажется, это что-то связанное с венами.       Они стояли за домом напротив школы, где Лиля курила после уроков, если утром успевала вытащить пару сигарет из отцовской пачки.       — Он переживает за тебя, — добавила Лена.       — Переживает он, как же, — Лиля выплюнула дым. — Вы видели новенького из их класса?       — Ах, новенький! — Света помахала рукой у лица, будто ей не хватало воздуха. — Красив как греческий бог! А ты что, Лилька, решила променять свою душную зануду на новенького?       — Нет. Сегодня я попробовала вывести его на ревность: сказала, что новенький красивый и у него «золотые руки», починил радио.       — А что с радио? — спросила Лена.       — Ой, да ничего с ним не случилось. Я просто вытащила провода.       — И что, и что? — захихикала Света. — Что сказал Смирнов? Приревновал?       — Нет. На собрании я слушала, что новенький дурак, а после он вместе с ним прискакал в актовый зал. Можно подумать, он что-то в этом понимает.       — А что там понимать, если ты всего лишь провода вытащила.       — А если бы оно в самом деле сломалось?       Света и Лена переглянулись.       — Ты дура, Лилька, — покачала головой Лена.       — Он избегает меня. Когда мы выходим из кабинета после собрания, он бежит как ошпаренный, словно ему стыдно идти рядом со мной. Видимо, боится, что кто-то заметит. Даже не здоровается, когда пересекаемся в коридоре.       — Так скажи ему, — ответила Света.       — Что сказать?       — Подойди к нему и скажи: Смирнов! Нет-нет-нет, — она обратилась к Лене, — в такой ответственный момент лучше по имени, — Света вновь повернулась к Лиле, — подойди и скажи: Никита! Ты знаешь, я такая дура! — Лена прыснула от смеха. — Я люблю тебя с восьмого класса! Я обожаю твои несмешные шутки и с восторгом наблюдаю, как ты решаешь задачки по алгебре! Так давай же будем любить друг друга, пока смерть не разлучит нас!       Лиля потушила сигарету.       — Лучше бы не говорила вам ничего, ей-богу.       — А что? Какая разница, кто признается первым — ты или он.       — Он не признается, он покрутит пальцем у виска.       Света положила руки на талию.       — Да откуда ты знаешь, как оно будет?       — Любил бы — давно бы признался, — прошептала Лиля.       — Да как тебе признаться? — хмыкнула Лена. — Ты всем своим видом говоришь, чтобы он к тебе на пушечный выстрел не подходил. Надо быть мягче, спокойнее.       — Хотя бы не закатывай глаза, когда он говорит с тобой.       — Точно-точно, — согласилась Лена. — А то закатит глаза, губы скривит, а потом удивляется, почему он избегает её.       — Зато потом, лет через пятнадцать, встретит его красивого, богатого, женатого и будет страдать: «Саша, ты помнишь наши встречи?»[1] — Света упала в руки Лены, но тут же поднялась и закричала. — Смирнов! Иди к нам, Смирнов! — старшеклассник, возвращающийся из школы, обернулся, вжал голову в плечи и прибавил шаг.       — Ты напугала его, — сказала Лиля.       — Почему я? Он от тебя бегает, а не от меня. Давай, Лилька, закатывай глаза.       Девочки засмеялись и направились к дому. Душный город готовился к первому майскому дождю.              [1] — романс «Саша»