платок с красными квадратами

Гром отводит козырёк своей кепки вбок, приглядывается снова. Долго решается, прежде чем подступиться ближе. Ноги пробила дрожь. Она слабая, её со стороны не заметят. – Не надо, Игорь. Давай мы тут сами? Не заметят, но Дубин порой распознавал в Громе больше, чем то, что плавало на поверхности. Мог по своим особым точкам сложить картинку. Внутрь залезть без единого контакта. Не шелохнув. Не потревожив. Он крутится, весь такой светлый, напоминая небольшую юлу. Костяшки белеют от того, насколько сильно он сжимает свой блокнот на спирали. Преграждает путь, смотрит серьёзно. – Пожалуйста, не ходи. – Дим, чего встреваешь? – Игорь каждое слово чеканит. Знает, как может сбить все сомнения уверенным тоном. – Всё нормально со мной. Тянет Дубина, отодвигает в сторону. Осторожно, как дорогой сувенир, под которым скопилась пыль и теперь неплохо бы пройтись мокрой тряпкой. Гром по-прежнему теряется в плане приложения к нему силы. Списывает на хрупкий внешний вид, пусть прежде и получал подтверждения обратного. Нет разницы, когда ведут эмоции. Они говорят – хрупкий. И тогда убеждаешься или убеждаешь себя. Бережёшь. С недавнего времени как-то сильнее. Он благодарен Диме за участие, хотя считает это излишним. Просьбы уж чересчур набиты пронзающей жалостью. Она автоматически сковывает. Будит внутри сомнения. Челюсти сжимаются крепче, Игорю не по себе. Нынешнее дело не уступает по важности прочим, ведь так? Не прощает мягкости, не допускает слабости и размазывания соплей. Поэтому нельзя. Нельзя позволить чужой реакции сместить указатель. Отступить нельзя. С некоторым высокомерием Игорь позволяет себе мысль, что кроме него никто другой с этим не разберётся. Кому это ещё сдалось? Почесав подбородок, он хмуро смотрит на длинную каменную плиту впереди и фигурку, что на ней неуклюже лежит. Дубин поправляет очки. Прожигает Игоря взглядом, но послушно замирает поодаль. Ему ничего не остаётся, лишь наблюдать со стороны. Внимательный. Ответственный. Упрямый. Гром всё же ценит это. Игорь шагает смелее и останавливается, трогает шрам над бровью. На тело молодого парня у воды щедро сыплется песок. Его глаза открыты, но свет больше не преломляют. Прямые русые волосы от влаги чуть завились на концах. Потусторонняя неподвижность стягивает разум. В этом что-то странно личное есть. Вот и оно, очередное неизбежное знакомство. Игорь признаётся себе – до одури нервничает, точно в капкан угодил, а всё-таки нужно делать работу. Хронический стресс её часть, мёртвые тоже. Возле этого тянет лечь. Просто выдохнуть, дать свободу. Расположиться рядом и тоже дождаться, пока волосы пропитает влажный воздух. Станет спокойнее. Пропадёт давящая усталость. С каждой новой волной, находящей на берег, перестанет внутри вымывать из грязи очертания каких-то образов. Может, Дубин был прав. Колени снова подрагивают. Игорь списывает это на желание сесть и потрясти за спрятанное под ветровкой плечо, ему правда хочется. Пацан упал же просто. Отряхнётся и дальше пустится по привычным делам. Если они, конечно, бывали. Не должно так быть. Выглядит опрятно. Не болезненно даже с учётом обстоятельств. И не тем, у кого можно найти целый полупустой мешок наркоты. – Обдолбалась наша зайка! У залива хорошо дышится. Солнце катится прочь за горизонт, вечереет. Подошедший Хазин звонко подаёт голос. Никто не реагирует на шумную реплику. Привыкли. Вертит зиплок в совсем не под стать ему синих перчатках, резина почти неуловимо хрустит. Зона вокруг оцеплена, хотя люди и сами ближе не шли, чуя чужую смерть. Поглазеть мельком можно. Долго всматриваться, полой иглой восприятия втягивая подробности тяжело. Никто не хочет испортить себе аппетит и сновидения. – Он будто упал, – Гром честно озвучивает своё скребущее ощущение, взглядом придавив труп тихой скорбью. Пытается вернуть себе контроль. Унять дрожь для начала. Происходящее совершенно не вяжется с идиллически ясным небом в вышине, со свежим прохладным ветром. Птицы кружат неподалёку, подступает вода. Жизнь продолжается. Как это сосуществует? – Он и упал, – Петя стягивает яркие перчатки, под ними шелушатся бледные ухоженные руки. – Замертво. – С ним кроме телефона ничего не нашли. – Могли грабануть. – Могли. Тогда зачем оставлять мобилу и наркотики? Тишина. Игорь моргает, отвлечённо смотрит на хорошо знакомый однотонный шарф поверх чёрной водолазки. Запах парфюма с ткани доносится совсем слабо. Чистый мускус, а на языке оседает слаще. Приятно. Хватает, чтобы увести назад в мир живых, отвлечь. Хазину было не то, чтобы к спеху приезжать на место преступления. Коллеги из ФСКН по уровню уникального кретинизма безусловно до него недотягивали, но и заниматься грязной работой, видимо, не любили. Иронично. Отпечаток тяжёлой усталости на Петином лице тоже трудно скрываем, разбавляется разве что искрами внутреннего азарта. Гром знает, что это не любовь к профессии. Привычка, сточившая углы. Движение по инерции. Когда знаешь достаточно, чтобы это давало каких-либо сил и уверенности. Хазин глядит в ответ на Грома, препарирует следом за найденным мертвецом. Спустя пару мгновений смягчается. Изящная ладонь похлопывает по плечу, невесомо замирая. Игорь теперь вдыхает ртом. Сладкое послевкусие вяжет слюну. – Бля, перестань. Не первый и не последний. Красиво здесь зато, скажи? – Да не похож он на прожжённого наркомана. Не рассчитал дозу? Хазин фырчит, напоследок снова уставившись на труп. Тревожно кусает губу, сводит брови, потом расслабляется. Голову чуть вбок клонит, как понимающий, сетующий на что-то смешной мудрец. Слетает прочь, не здесь околачивается, на периферии. В его тёмных глазах костенеет грусть вперемешку со странным испугом. – Или рассчитал. Нечего тебе тут делать, давай за мной. Игорь чувствует, как Петя перестаёт держаться за него. Не дожидается реакции. Уходит по берегу, быстро щеголяя в дорогих туфлях по песку, который он точно будет с раздражением вытряхивать после. Воротник плаща напоминает раскачивающийся позывной флажок, не последовать за которым нельзя. В конце концов, на эти выезды Петя отчасти мотается ради него. Лицезрение очередной смерти – другой романтики у них особо и не сыщешь.

***

– Ну, пиздец. Опять строить скорбные лица будем? – Не строй. – У меня от твоего автоматически делается. Хазин не даёт подняться. Обгоняет Игоря, тормозит на последней ступени лестницы. Даже так не особо становится выше. Обернувшись, упирается рукой поверх мокрой кожанки, второй потирая нос. – Может, вместо нас кто другой смотается? – Поздно, Петь. – Давай съебёмся, бля! Петя пытается выглядеть грозно. Притопывает, будто собаку собирается подальше гнать. Грома это реально напрягает, пусть и, честно говоря, из него выжаты все соки. Факт, несмотря на всего лишь пару прошедших дней. Ему кажется, что утром под одеялом он оставляет себя лежать дальше. Тогда кто здесь? Тот, кто должен идти вперёд. Делать что-нибудь полезное. Кроме него никто не найдётся, он думает вновь. Другим насрать. А ему важно. Ему надо больше всех. Некогда думать о мелочах. Кончится плохо. – Если будешь мне дальше мешать своим бредом, то свали, – в кулаке Игоря сжимается ткань плаща, злоба поднимается из самого нутра. Вскипает за секунды. Ударить охота. Снизу вверх он смотрит на Хазина, готовый покатить того со злосчастной лестницы вниз. Легче лёгкого. – Не держу. Гром в подтверждение своих слов тут же разжимает хватку. Паутину на пыльной ступени вздымает сквозняком. Лампочка на стене скрывается за наступающим силуэтом Пети, дрожит и замирает вместе с ним. В его поджатых тонких губах немеет невысказанное, задавленное вовнутрь. Последнее время он часто молчит. Это пугает даже сильнее, чем когда матом кроет или начинает кривую улыбку давить. Её вполне заслуженно можно расценивать как прямую угрозу здоровью и жизни. Порой – свободе. Порой – всему сразу. Ничего. Глаза напротив блестят, суетятся, в них отражается то, что обладатель сдался без боя. Это ему очень не свойственно. Но он словно бы смирился с чем-то неотвратимым, с какой-то неясной мрачной тайной. Волосы не просохли от дождя снаружи. Чёлка так по-дурацки налипла на лоб. Мальчишка, честное слово. Красивый. Игорь шумно выдыхает. Не сдержаться, пальцы ведёт по русым прядям, небрежно отводит в сторону. Отпустило немного. Жалеет теперь, что сорвался глупо, что грязно подумал. Щёку прикусывает изнутри. Хазин не чужой. Его не откинуть, не проигнорировать. Времени, уделённого ему, не жалко. Просто дело какое-то муторное. Его Грому хочется скорее раскрыть, а всё окружающее как назло тормозит процесс. Может, Игорь правда был бы не прочь остановиться. В отпуск сходить, всё такое. Вот только тут что-то есть. Должно быть. Он тащит себя к финишной линии, при этом не видя её. Зависает в густом мороке. Нападает на след собственным сердцем. Больше не на что положиться. И нечего предложить. Тело и разум измучены. Работа это всё, что у него есть. Его отвлечение. Его страховка от чего-то худшего. Его наркотик. Пожалуй, если он теперь остановится…нет, он не может. – Петь, прости. Я запутался сам, что со мной проис... Им открывают дверь – и деваться некуда. Пойманы. Гром вздрагивает, машинально загораживает собой Петю. Здоровается с хозяйкой, первым переступает порог уже знакомой квартиры. Ноги уйти порываются, опять неуклюже дрожат. Приходится постучать по коленям, прикрывшись топтанием в коридоре. Прямо из него доски выцветшего ламината ведут в дальние комнаты. Сверху люстра висит ниже некуда, свалится вот-вот на голову. Оно было бы к лучшему. Находиться тут тяжело. И разговор очередной таким же быть обещает. Хазин первым устремляется на маленькую кухню. Замирает у окна, стекло по ту сторону омывается дождевой водой. И не разглядишь особо, что снаружи. Комнатная растительность основательно заселяет широкий, но грязный подоконник. Петя с любопытством тянется к живо торчащим из горшков фиалочкам, кактусам, чему-то ещё. Капли стучат по металлическому стоку, барабанят нескладно. Игорь хмурится. Смиренно устраивается за столом вблизи высокого, жужжащего холодильника. Звук знакомый, только слишком громкий. Раздражает. Примешиваясь к остальным, он заполняет пространство, не даёт сосредоточиться. И не пнуть, не выключить. Старая техника, вот и шумит. Петя оборачивается, но вместо поддержки несдержанно хмыкает. Явно сходство нашёл. На пожелтевшую от времени дверцу приклеен вместо магнитов большой потёртый календарь. С него проникновенным взглядом божья матерь выслеживает, как Гром с шорохом раскладывает бумаги по скатерти-клеёнке. Листы кое-где намокли, приходится зажимать их в тёплые тиски ладоней. Резким, случайным движением Игорь задевает фоторамку у графина с водой. – Куда же вы лезете, а! Осторожнее. – Простите. Из поспешно поднятой назад рамки глядит тот самый парень. Молодой, серьёзный. Зелёные глаза немного опасливо устремлены на камеру. Классический портрет, почти фоторобот. Не отображает ничего, кроме главных черт внешности. На кладбищенские памятники подобные как раз пристраивают. Чёрная лента прикусила угол внизу, прячет под собой часть фотографии. На столе стопка других снимков, они раскинулись веером рядом с опустевшим альбомом. Улыбчивый русый мальчик с ракеткой в руке, он же в тазу с марганцовкой, сильно оцарапавший чем-то ногу – плачущий. С друзьями на размытом снимке без фокуса, но детские улыбки ещё возможно рассмотреть. Игорь совершает короткое путешествие в прошлое, пока изучает их. Они нравятся ему гораздо больше, чем тот, который угодил в итоге в дешёвую деревянную кайму девять на тринадцать. Сцепив пальцы в замок, Гром оставляет в покое документы. К чёрту пошло оно. Ему шевелиться боязно, стопы вдавливаются в липкий линолеумный пол сильнее. Равновесие в норме, земля из-под ног не уходит, а внутри всё одно клокочет: устоять бы. – Игорь. Петя зовёт, вполсилы щёлкает пальцами. Этим движением ему приходится несколько раз нарушать тишину, прежде чем Гром постепенно переводит внимание. Дрожь унимается. Он теперь просто тонет, готовый руками грести изо всех сил из затмевающей окружение темени. Хазин маяком расплывается у оконной рамы, подзывает к себе безо всяких слов. Угловатый, с непривычно осторожным взглядом, хотя при этом и чересчур осязаемым. Заточенным как острый дартсовый дротик. Игорю бы сейчас хоть одно прикосновение. Один поцелуй. Ощутить запах, притянуть ближе тонкокожую шею и цепануть выбритый подбородок. Вселить назад свою силу. Рассеять хренов туман вокруг. В охапку сгрести Хазина и ринуться отсюда, чтобы Петины причитания выслушать где-то не здесь. Подальше. Пускай под дождём, пусть пиздит, какой он умница, что предупреждал и останавливал, а вот что сам Гром не такой совершенно, что идиотизм порой так и прёт наравне с неподатливостью и дурью. Поделом ему будет. Тут признать готов. И всё же не время, не место. Взаимно ощущает – им обоим. Лезут же глупости в голову. Пожилая женщина почти не глядит на Грома. Прислушивается, не поворачиваясь. Табуретку притягивает к столу и садится неподалёку. Между делом поясняет еле слышно: – Игнату моему плохо стало совсем, лежит вон. Как сын нам Лёня был. Что-нибудь выяснили? Раньше начнут, раньше выйдут, поэтому Игорь делает глубокий вдох и тянется на поверхность. Надеется продержаться с достоинством и хладнокровием матёрого, опытного полицейского. Недовольно горбится, исподлобья смотрит на уставшую, заплаканную старушку. Он бы рад сообщить ей что-нибудь, что утешит. Даст покой. И не мог ничего предложить. – Пока, к сожалению, немного. Мы поговорили с его супругой. Женщина несдержанно взвыла, хлопнула себя с досадой по халату. Сначала жалобно, в итоге переходя на злость. – Да, женился втихаря и на ком. Про деньги с работы вы знаете, ну...она не объявилась даже на похоронах! Что, замешана явно? – Не могу так сказать. – Его же убили, да? Убили? Подкинули или... – Вера Алексеевна, – Игорь решает встрять в её нарастающую, болезненную растерянность. Сглотнув ком, он склоняется немного ближе навстречу женщине, как можно спокойнее объясняя: – Мы всё проверили. Жена Леонида вне подозрений. – Проверьте ещё раз, проверьте, – из страха за больного мужа уже тише, но настойчиво твердит она. – Что-то с ним творила, надоумила явно. И сам нам ничего не рассказывал! Всегда жалел нас. – Он никогда не употреблял наркотики, – муж Веры Алексеевны, Игнат, чуть покачиваясь показался в коридоре. Петя после его слов с напускной задумчивостью поднял взгляд к потолку. Мол, ага, конечно. Всё знать наверняка невозможно. – Вы же хотели узнать, откуда они у него могли оказаться? – Игнат, вернись в постель! – Я ненадолго, Вера. И я тоже должен знать, как продвигается дело. – Откуда – мы обязательно выясним, – заверяет его Игорь. С неожиданной в голосе убеждённостью говорит. – В прошлый раз вы сказали, что вырастили его. Тогда где родители Леонида? Игнат сел на подпирающую хилую дверь табуретку. От него пахнуло лекарствами, а его добродушное лицо осунулось с прошлого визита, обросло седой щетиной. Вера Алексеевна, тихо выругавшись, стала пояснять: – Дочь моя, его мать, работает в Москве. Всегда приезжала редко. А отец в Новороссийске живёт, у него другая семья, двое детей. Знаете, ему никогда не было дела до Лёни. Он никогда ему не помогал. Лучше быть без отца, чем такого иметь. Но теперь что уж говорить, особенно... Знакомая мелодия льётся преградой: кастаньеты, гитара, эдакие тягучие волны. Гром выдыхает, заслышав её, а Петя дёргается. Смотрит на экран смартфона широко распахнутыми глазами. На вызов не отвечает. Отлипает от своего уголка у окна, кидается мелко из стороны в сторону. Руки вцепились в девайс, точно в гранату без чеки. – Мой. Бросает с резкой брезгливостью и мчится прочь из кухни. Слышна возня в коридоре, а потом ничего. Тишина. Словно призвался хазинский отец. Может, Петя проговорил чего мысленно, спросил себя лично насчёт этого иметь или не иметь. Игорь в курсе, что отношения с ним у Пети напряжённые. Конфликтные. Когда Хазин старший выходил на связь, Игорю и самому становилось дурно. Заставал их телефонные разговоры, срывающегося на обессиленный крик Петю. Было больно такое видеть. Долго потом приходилось утешать. С пробитых тремором пальцев читал сучонок и гадёныш в строчках переписки, которые Петя проматывал и обновлял, точно слова потеряют своё значение или исчезнут. Порой от вида почти отеческого отношения Фёдора Ивановича к Грому лицо Хазина неприкрыто вытягивалось, пока во взгляде стыла хищная, отчаянная жадность. Это пугало, не говоря об уколе беспричинного, иррационального стыда и вины. Но ведь такое отношение не выбрать, не заставить проявить. Иногда думалось, что под покровом ночи начальника возьмут да похитят, тогда Игорь будет точно знать, к кому идти его искать. По-хорошему, Игорю бы их познакомить ближе. Фёдор Иванович принял бы, приголубил как никто. Хазину это пошло бы на пользу. Петя ведь очень гордый, так всегда и держится. Не предлагает ничего сам, не пытается пойти на контакт. Быстро возвращает беспристрастное, надменное выражение. Вскидывается, отвлекаясь на ближайшие детали внешнего мира. Сколько бы денег и власти у него ни было, они не решали все проблемы. Некоторые вещи никогда не позволят себя купить.

***

– Чего ему надо было? Игорь ступает на сухой асфальт под навесом крыльца у только что покинутого дома. До сих пор фантомно видит лица убитых горем бабушки с дедушкой. Даже напоследок сказать было нечего. Нашли тело. Расследуем. Тонкой ледяной коркой щадяще прошёлся – «больше похоже на отравление», так и так. Конечно, звучал как идиот. Хорошо, что Петя не слышал этот пиздёж, хоть и от души с благими намерениями. Он бы эту корку радикально втоптал, не боясь сам провалиться в чужое отчаяние. А Игорь оставил им жалость. Несчастные растили мальчишку вместо родителей, вместо них и на стену теперь лезут за уже закрытой дверью, дальше осыпая собственные головы проклятиями. – Как обычно. Чтобы всё было так, как он хочет. В Москву обратно зовёт. Ошейник дёргает. – А ты? Лицо Пети кривится страшно и в чём-то беззащитно. Когда мальчуганом проезжаешься по асфальту, а боль приходит раньше слёз. – Не исполняю его хотелки. И превращаюсь во врага, – Хазин рядом плюётся словами так тихо, что шум дождя почти вымывает их. – Устал я, противно от всего. То ли вырастили ради породы, то ли на убой. Он не понимает, что мразь. А я иногда врубаюсь, какой я. Такой же. И его это явно бесит. Пусть дальше пьёт свой валокордин. – Я из-за своего отца стал полицейским. Наверное, в хорошем смысле. – А я из-за своего. В плохом. – Получается, отцам надо вовремя умирать? Петя быстро осознаёт услышанное. Спустя пару секунд его голова дёргается, телом он слегка уходит назад. Звенит смех. Ему явно понравился жёсткий, прицельный юмор. Гром поджимает губы. Мысль вырвалась из него сырая, колкая, не успев пройти фильтрацию. – Или вовремя свой хер вытаскивать. Но это так. Что скажешь после очередного визита к старичкам Лёнчика? – Не повезло ему с этой... С женой. – Стервой. Злоба нарастает уже привычно внутри, трепыхается. Игорь с шумом выдыхает в молчаливом согласии с Хазиным. – Чиста она. Квартира тоже. Мне напоминать? – Помню я, – Гром чеканит на грани грубости, проговаривает вслух в надежде абстрагироваться. – Ушёл рано утром, та ещё спала. Когда проснулась, поняла, что все вещи на месте. Ноутбук, рюкзак, одежда. Телефон взял и всё. – Ага. Плюс соседка напротив его видела, подтвердила. Дождевые облака гонит в сторону усилившийся ветер, ещё немного и стихия должна отступить. Бурая кошка выскочила из-за угла. Окинула взглядом приметное место, юркнула к сердитому Игорю, доверительно усевшись рядом и не чуя для себя угрозы. Он наклонился, чтобы погладить влажную шерсть, заглянуть в рыжие глаза. Зреющая ярость внутри немного расцепила хватку, увяла, позволив вдохнуть спокойнее. – Стервой быть не противозаконно, – негромко подаёт голос Петя, подытоживает с улыбкой. Переступает с ноги на ногу. – А это уж как тебе нравится. – Завали. Дыхание по новой спирает. Не нравится ему так нихрена. Новоиспечённая вдова снесла все деньги с работы покойного и перебросила в свой фитнес клуб, продолжив существовать, как ни в чём ни бывало. Петя вертел личным айфоном перед носом Грома, демонстрируя жизнерадостные фотографии довольных сервисом клиентов и стройной хозяйки. Девайс тогда подмывало лишь в стену швырнуть. – Даже на похороны зажала и сама не пришла, – кулаки вдруг сжались, по телу пошёл накал. Кошечка попятилась, замерла, однако не сбежала. – Всё на стариков скинула. Руку Хазин вытягивает под моросящий дождь. Подставляет ладонь, ловит капли одну за одной. Послушно молчит. – Ладно, Петь, извини, – Игорь обратно встаёт, раскаявшись заодно и перед гостьей за прерывание ласки. Смотрит на Хазина чуть виновато, взгляд потяжелел, поник. – Не понимаю я просто. – Чего? – мокрая рука наконец заезжает Грому по щеке, треплет и елозит туда-сюда. Эстафета, ей-богу. Игорь тянется ближе, обхватывает крепко чужое запястье. Его раздражение словно подбило ватой. Смягчило и успокоило. – Что за борзость и меркантильность уголовку не дают? Так ты на меня посмотри. – Ты не... – Да. А тебе не видно нихрена, потому что любишь. Вот и пацану точно так же зенки замылило. Был с ней. Любил её. Односторонним движением. – Тогда какое у нас? По Пете видно, как растерялся. Выгибает в сторону шею, словно прошибло мелкой судорогой. По правде и сам Игорь плохо может различить. Встречи с Хазиным не вырастают чем-то гнетущим. Он живёт, как жил. Практически такой, какой есть. Они не обхаживают друг друга, не наседают – в этом заложена лёгкость. Незамысловатость. Им, в общем-то, некогда делать многие вещи. Редко выходит карты на стол швырять, например, задушевно беседовать или досуг совмещать. Любит ли он? Игорь предан. Исполнит последнюю отмороженную прихоть, если придётся. Это даже скорее доставит удовольствие. Будет правильным. У Пети шикарная улыбка. Когда не скалится, когда честно. Хазин бодает лбом подбородок Игоря, руку выпутывает из хватки. Зубы неприятно клацают друг о друга – похоже, так и стоял с открытым ртом, озадачившись собственным вопросом. – Такое, что раком согнулись и с горы покатились, Игорёш. – Значит, вместе катимся? – Вместе. – Тогда не страшно.

***

Гром глядит на Петю снизу вверх в блаженном помутнении, готовый дальше крепче вжиматься ладонями в бока, оцарапывать ненароком кожу и шлёпать по заднице. Или мягче быть, заставляя млеть, клониться ниже. Прижиматься в чертовски покорном, преданном движении. Судя по всему, у Пети не получается решить, чего ему надо. Замирает, перестаёт двигать бёдрами, всего как-то скрючивает. Вспотевшее розовое лицо бледнеет, на нём проступает что-то близкое к боли и изнеможению. – Хватит. Просит совсем чужим голосом. Ещё толком не отдышавшись, Гром хочет привстать, но уперевшиеся в грудь руки не дают. Подрагивают, придавили на удивление крепко. Возбуждение немного спало. Затаилось. Игорю приходится пропустить пару вдохов, пока Хазин переносит вес своего тела и неуклюже соскальзывает с его члена. Валится рядом, подтягивает к себе подушку, протянув в неё глухое, звучное «пиздец». Выныривает назад, пальцами стирая вязкую каплю слюны в углу приоткрытого рта. – Петь? В чём дело? – У меня нет сил. Тёмные глаза выразительно смотрят на Грома. Своей личной азбукой морзе перебрасывают сообщение. Не трогай. Оставь. Помоги. Всё смешивается в неразбериху, в которой видно то, что хочется видеть. Шуршит наброшенное одеяло, Петя весь сжимается под покровом ткани на своей половине. Игорь подлезает ближе, приобнимает его широким защищающим жестом. Наваливается тяжело, однако Хазин не противится. – Я понял. Всё хорошо. Расслабься. Правда, шло как-то вымученно, скорее по привычке и со слабой надеждой забыть о происходящем ненадолго. Выпасть из мира. Оба выдохлись. – Подрочи себе? – Лень, – тихо совсем бормочет маленькую ложь. Немного отстраняется от добродушно хмыкнувшего Пети, который ожил и слабо стал поддавать локтем Игорю в бок, требуя пространства. Это решается без проблем – вместо маленького дивана теперь большая кровать с ортопедическим матрасом. Кровать, потому что сон на твоём диване ебучем укорачивает жизнь и тебе уже не двадцать пять, если забыл. Так-то Хазину тоже, вот и вписал, получается, собственный эгоизм под заботу о ближнем. Тот был и не против, хотя поначалу злобно отнекивался из-за денег. Петина ладонь скользит вдоль простыни, оккупирует, скребётся. Игорь выплывает с лёгкой тоской из-под волны так и не накрывшего оргазма, шепчет уже невпопад: – Люблю тебя. Спокойной ночи. Хазин не реагирует.

***

– Почему здесь? – одни из немногих, они сидят друг напротив друга за квадратным столом бара. Тяжеловесное дерево явно повидало всякого за свой срок, сколотое, срезанное и вновь отполированное. Слой краски, лак поверх грязи. Гром рвано дышит. Не может перестроиться под душное, тесное место. Они спрятаны в подвальном помещении, тут чересчур много тёмных тонов и нет ни одного окна. Хочется уйти. – А почему нет? Мелькает параноидальная мысль, что бежать отсюда в случае чего будет сложно. Игорь чувствует себя отрезанным от путей отступления, по-настоящему запертым. Заслуженно ли? И с чего вдруг? Организм требует кислорода, которого попросту не хватает. Но Петя здесь, похоже, как рыба в воде. Вальяжно упирается в спинку своего стула. В густом и плотном полумраке его лица не разобрать, черты никак не выплывают в знакомую форму. Гром запросто может их представить, довершая в своём воображении. Главное, что он ощущает присутствие. И наслаждается им как может. Фантомный голос над ухом спрашивает, не хочется ли им чего-нибудь. Игорь запоздало и неуклюже заказывает американо, провожая восвояси официанта, которому даже не посмотрел в глаза. Начинает слегка мутить, но ничего не остаётся, кроме как стоически переносить дискомфорт. Он соскучился по Пете. Очень сильно соскучился. За всё время расследования Хазин ночевать больше не приходил. Просто отмахивался, устало потирая переносицу. Избегал всяческих поползновений с ненужными расспросами, дёргался совсем уж нервно и на вид будто бы похудел. С его слов ошивался в отеле, потому что, по сути, больше было и негде. Там всё очень прекрасно, полный лакшэри. И до участка недалеко. Что он делал в своём номере, один ли там ночами сидел? Гром не знал. Только сейчас задумался, какого хрена узнать не пытался. Отчасти он первое время порывался докопаться, помочь, увы – шум в голове всё внимание сгонял к основному делу, глуша даже…ревность? Желание? Злость, обиду и страх? Нет. Об этом он тогда предпочитал не думать, ведь работа первостепенна, следом шло ещё одно дело. И будет новое. Это ведь никогда не заканчивается, а он не может уследить за всем, верно? На выходе заимелась целая жирная слойка этих самых дел, которую Игорь в меру своей ответственности и жажды справедливости пытался одним укусом разжевать. Гиблая затея. Ну и где они сейчас? Тем не менее, Петя тогда будто бы молча благодарил судьбу за подарок и вглядывался в Грома мутными глазами, в которых к чертям полопались капилляры. Тёмные круги только придавали акцента, становились из раза в раз отчётливее. На работу при всём заявлялся вовремя. Игорь удивлялся, стоя на стрёме. Тревожно сканировал забредающего с улицы Хазина, глотал из кружки кофе и для конспирации с серьёзным видом таращился на документы, которые уже вычитал до мелочей. – Ты как? – Игорь понимает, что за целую неделю не удосужился спросить. Это какой-то бесстыжий уровень. Он носился туда-сюда, не успевал поесть, не то, чтобы задуматься о чём-то постороннем. О ком-то конкретном. Надо было сделать это гораздо раньше, чтобы не маяться теперь. Проявить участие. Позаботиться. Заставить сдаться ему. Вот он, настоящий вопрос, который звучит искренне. По крайне мере, хочется верить в это. Они поговорят и всё станет лучше. Долгая пауза топит Игоря в напряжении. Петя копошится, гордо вскидывает голову и его волосы на миг взметаются от этого порыва. Белые красивые руки ныряют в карманы брюк. С приоткрытого рта срывается лишь вздох утомления. Не стало легче. Страшно, что сейчас всё запутается сильнее и потеряется безвозвратно в окружающем полумраке безвоздушной зоны бара. Гром прикусывает изнутри щёку до крови и ждёт ответа, как спасения. Тошнота нарастает вместе с плохим предчувствием. Солоно. – Сойдёт. Полезная штука, знаешь, – айфон Хазина небрежно летит на стол. Давняя нитка-царапина тянется через весь экран. – Смогли пароль снять. Всё в его телефоне нашлось, вплоть до адреса. Петя очевидно уходит от ответа, однако Игорь согласно кивает. Внимает каждому слову, демонстрируя свою готовность слушать. Пускай. Хазин без того слишком быстро выставляет дистанцию. Уходит, чуть что, предоставленный сам себе. Одиночество вряд ли есть его спасение, но привычка. Или даже негласный спутник. Петю пронизывает им, он глубоко одинок сам и на равных одинок с Игорем. Грому этого не хочется, что делать при этом он не понимает. Не умеет подступиться, не может подобрать слов. Расточительно было пренебрегать прежней близостью. Быть может, Хазина не стоило отпускать от себя, даже если бы пришлось угрожать? Впрочем, разве такого, как он, удержишь? Что может удержать человека, который плюнул и отрёкся от мира? Который спасается бегством от самого страшного для него: от себя? Гром глубоко вздыхает и старается вытолкнуть из себя приступ удушья, развязать мешающий узел. С телом происходит неладное. Игорь отвечает, как может, но голос словно чужой: – Ну да. Все сейчас свою жизнь туда сливают. – А то. Копаешь и проступает инфа. Полезная, – поведя плечом, Хазин придвигается ближе под ореол жёлтого света лампы, застывшей над ними. Смотрит на Игоря в ответ, долго взгляд не отводит. Заметил что-то. Молчит и хмурится. Достаёт дрогнувшей рукой зажигалку и прикуривает, наконец опустив глаза. Становится реальнее. Невольно вспоминается их последний секс – то же измученное, нежное лицо, сильнее выкрученное контрастом. Грома тянет прикоснуться к нему, изучить заново. Горло щемит, раздирает мелко на пару с сердцем. То ли от дыма, то ли от жалости. Игорь сглатывает новый приступ тошноты, отгоняет наваждение. Не хотел бы он такого отношения к себе, потому полагает, что не потерпит и Петя. Пусть в подобном – явно плачевном – состоянии. Но не Игорю говорить об этом сейчас. Может, всё же есть смысл спросить об этом? Нет. Его самого начинает трясти. Гром продолжает терпеть. Он должен разговаривать. Выяснить, что произошло. – Петь, вы же сегодня накрыли их? – Это было слишком просто. Даже кайфануть не успел, – о каком кайфе может вести речь Хазин понятно плохо. Он выдыхает дым, добавляя свою долю к общей массе уже дрейфующего вокруг. Ехидная, мерзкая ухмылка – натянута. Гром ей не верит. Складывается ощущение, что воздух здесь необходим для жизни ему одному. И что он словно умирает с каждой минутой, что проводит здесь. – Частная клиника, докторишка барыжил из-под тумбы... Дядя нашему мальчику и продал всё это добро. Не только ему, кстати. Увидеть бы глаза, что до сих пор уставлены вниз. Игорь старается соображать, нащупывает в ответе Хазина какое-то скрытое течение, только оно совсем не связано с работой. Гром почему-то ищет во всём положении что-то для себя. Он запускает пальцы в этот песок, ему важно ухватить нечто незримое. А Петя уходит. Прямо сейчас, пусть и сидит совсем рядом. – Зачем он купил? – А кто ж его знает. – Это случайность? Специально он, что ли? – Ты меня спрашиваешь, бля? – Тебя! Игорь почти срывается на крик. Понимает, что резко завёлся. Его нервы совсем сдают, он устал играть в игры и не иметь полного представления, когда у Пети собраны все карты. Гром из последних сил требует, ему становится только хуже. Вязкая слюна застревает в горле. Тело слабеет. Глаза жжёт, как при лихорадке. Время уходит, его осталось мало. И песчинки, за которые он цепляется – это всего лишь горсть в песочных часах. Гром ёрзает, ладонью стол прибивает, насколько хватает энергии. Ему надо знать. Надо. Нужно дойти до сути. Но почему не получается? Почему настолько тяжело сделать очередной вдох? – Петь, мне плохо, – Игорь сдаётся, признание приколачивает его гвоздями. На него находит отчаяние вперемешку с физической болью. Всё происходящее становится практически невыносимым. Грому стыдно за эту слабость. – Откуда это? Чёрт, всё же было в порядке. – Я знаю, что тебе плохо. Хазин сочувственно воркует. Ледяная рука касается вспотевшего лба Игоря. Или это просто ветер. Но тут не может быть ветра. Сил посмотреть перед собой нет. Игорь слушает голос, он кажется таким далёким. – Знаешь? – Но тебе должно быть плохо. – Что? – Потому что ты нихуя не в порядке. Официант возвращается, ставит перед Громом аккуратную чашку на блюдце. Несколько белоснежных пятен, а терпкий запах кофе на краткий миг прерывает разгоняющуюся агонию. Пока дистанция не увеличилась, Гром спрашивает то, что мучает по-прежнему: – Он сам это сделал? – Вот ты упёртый баран… – Или не сам? Сам или нет? – Что это поменяет? – Хазин устало швыряет слова с нажимом и бойкостью. – Предлагаешь сказать его парочке больной родни, что Лёнчик, возможно, самоубийца? Между прочим, его уже похоронили. Опять заслон. Опять дистанция, которая растёт. Игорь делает пару глотков, но вкуса почти не ощущает. Ему обжигает язык. Он ставит чашку на блюдце и она дрожит, прозвенев от столкновения. Улетающая вдаль птица. Последний луч солнца. Испорченный негатив, который больше всего хотел проявить. Гром жмурится, он страдает, его против воли откидывает дальше куда-то в жуткие видения. Он тянет к ним руки сам в этом мазохистском жесте задержать страшный момент. Это того не стоит, но это заточённая правда, которую надо освободить. Игорь не ощущает своего дыхания, он замирает в ступоре. Диафильм картинок – залив, труп, канализация, труп, русая копна волос здесь и там, немного крови, потом много, пустой взгляд, отблеск сирен, закат, холодная ночь. Он хватается за голову, прижимает запястья к вискам. Горбится весь, высоченный и широкоплечий, сейчас Игорь будто стремится уменьшиться в размере. Не шепчет даже, одними губами шевелит: – И тебя. На несколько минут повисает тишина. Петя тихо выдыхает. – Надо отдать должное, ты долго держался. Игорь не слышит себя, но ощущает где-то в груди, что воет. Гниль потекла. Дело наконец легло, как трафарет. Наложилось, примагнитилось. Вот он дурак. Гром гонялся всё это время за призраком. От одного мертвеца пришёл к своему. Потряс и смешал, хотел узнать тайну, которую сам же и спрятал поглубже в себя, чтобы не выбралась наружу. Хотел перестать мучиться. Хотел укрыться, но воспоминания пробили его мозги и пронзили сердце. Подкинули то, к чему не хотелось возвращаться. И он пытался. Он правда пытался игнорировать всё. Как мог. Хазин плюёт на это: – Да уж, мы с ним как-то синхронизировались в способе… – Какой? – Что? – Так способ...какой? – А ты выбери, я тебе так и скажу. С чем тебе легче жить? – Я хочу знать… – Есть вопросы без ответов, Игорь. Сэ ля ви. Верно. Петя ускользнул и всё тут. Петя сделал выбор. И он имел на него право. Никто и ничто не удержало его, вот она, его чёртова свобода воли. И несвобода от зависимости. Гром теряется, на какой стороне этих понятий стоял для Хазина сам. Но эта неопределённость не отменяет боли, не стирает страдания. В памяти осталось слишком многое. И гложет на ежедневной основе. Что ему теперь делать? – Я скучаю по тебе, – Игорь наконец приподнимает голову, фокусирует взгляд. Фигура Хазина напротив как-то расплывается. И чем сильнее Гром пытается это удержать, тем быстрее всё растворяется перед ним. Он не хочет пустоты. Её ему не выдержать. Хазин смеётся. – А мне теперь заебись. Кулаки сжимаются. Внутри рядом с отчаянием закипает злоба, которую Гром не знает, куда направить и что с ней творить. Его тошнит и кружится голова. – Конечно, Хазин, заебись. Я тебя за это ненавижу. – Я польщён, дорогой. – Радуешься? Тебе весело, мудак? Гром морщится от приступа нашедших на глаза горячих слёз. Теперь его словно душит невидимая петля. Это он говорит так от обиды, от горечи и непонимания. Орать хочет. Высказаться. Внутри только голос, как радио. Не затыкается. На любой частоте одна и та же волна: Петя придёт. Он позвонит, он встанет с грязной земли. Петя придёт. Он просто надолго уснул. Петя придёт. Спит и видит сны, насмотреться не может. Бывает такое, когда в реальность совсем неохота. Петя вернётся. Ведь тут его ждёт Игорь. Но Петя всё не просыпается. Петя его оставил и бросил. Совсем одного. – Когда ненавидишь, оно ведь легче. Сухой рот Хазина встречается с контрастно влажным Грома – пот растекается по лицу вместе со слезами – жарко, дышать и так нечем в коробке без окон. Кругом курсирует дым и вроде бы всё равно, что ещё может произойти в этой серости. Мрачная бухая шпана за столом позади бурно ведёт свои беседы. Договаривается о стратегически важном решении насчёт квартиры для продолжения банкета. Им уж точно насрать. Петя облизывает губы и дальше затягивается, милосердно выдыхая в сторону. Игорь старается отвлечься, но снова взгляд возвращается к одному – к Хазину. Нихуя не легче. – Петь, у тебя был я. – Не знаю. Кажется, я наебал сам себя. Прости. Шум сходит на нет, а фасад начинает разрушаться. Из начинки – боль. И она только началась. Внутри Игоря она больше не сдерживает себя, она извергается потоками лавы из вулканического жерла, дышит смертоносным пеплом и торопится похоронить под собой любую надежду. Петя заплакал. Страшно и беззвучно. Просто влага, текущая по совсем белым щекам из безжизненных глаз, а потом их обоих стремительно поглощает окружающая тьма. Гром протянул было вперёд свою руку, но зажмурил глаза и, застигнутый врасплох, коснулся пустоты. Он не получил никаких ответов. И уже не получит. Он получил только очередную смерть.

***

– Спасибо, что приехал, Дим. – Мне не трудно. Я за тебя переживал. Дубин переминается с пятки на носок, мельком рассматривает прохожих, но внимательный взгляд оставляет Игорю. Как раз участливо уставился, поправляет очки. На переносице в этот момент мелькнули розовые пятна-вмятины, оставленные оправой за день. Он тоже устал, думает Игорь. Они стоят около стены одного из зданий, солнце уже практически закатилось, но всё равно слепит Грому жутко красные от слёз глаза. Отражается кусочками света в стёклах Диминых очков. Совсем паршиво осознавать, что завтра оно как ни в чём ни бывало взойдёт опять. Наверняка будет пасмурно, как обычно, но сам факт. И оттого безоблачное, сумеречное небо над ним сейчас – откровенная насмешка. – Хочешь, съездим к Прокопенко? – осторожно предлагает Дима. Его дыхание немного сбивается. – Нет, не думаю. Да и…сложно ему всё это сказать… – Да, наверное. А чего тебе хочется? Гром диковато усмехается, потому что ему хочется сдохнуть. Смотрит на Диму и знает, что он тоже об этом знает. О да, Дубин чувствует этим своим сердечным прибором. Вздыхает и больше не шевелится, нехило от Игоря сейчас фонит, наверное. Сделать с этим он ничего не может. Сдохнуть... Игорь готов лечь прямо на асфальт. И постепенно, после дождей и ветров, после кучи случайно споткнувшихся об него людей от него останутся только кости и его потрёпанная одежда. Пригодится какому-нибудь доходяге. А Гром больше не может нестись вдаль. Он устал расследовать. Он уже давно стоит на финише. Бессмыслица. Он просто отказывался признавать текущее положение. Его и ноги уже не особо держат. И руки как-то дрожат. В животе заурчало. – Шавы своей любимой поесть, – вдруг мысль вырывается сама, такая непродуманная, но по ощущению – реально честная. Как ребёнок её говорит. Неловко, стыдливо по какой-то причине. Обычный голод, надо же. Гром удивлённо смотрит на Диму, словно ожидая одобрения, и тот закивал, просияв ярче последних лучей закатного солнца. Земля всего на миг стала ощутимее под ногами. – Так без проблем, Игорь. Пешком? Такси? В метро немного душно и на удивление малолюдно, но они всё равно притыкаются ближе к началу вагона, почти у самого перехода в соседний. Гром судорожно вдыхает, чувствуя новый прилив слёз, упирается в прохладный металл и это некая очередная опора, которая необходима, иначе Игорь не устоит. Прохлада, что словно обнимает его спину широкой рукой, кажется делает всё, чтобы Грому стало немного проще выровнять своё дыхание. Сделать вдох. И ещё один, уже глубже предыдущего. Кусок металла, передающий ему, всё ещё живому организму, нечто в дар, нечто в утешение. И в нужный момент. Хотя, может, Игорь взял это всё без спроса. Он надеется, что его простят. Безустанно, жестоко, внутри него кто-то продолжает нажимать на кнопку боли – остаётся только чувствовать её. Быть с ней. Пытаться смириться. Страдание не может исчезнуть и не может обойти его стороной. Поезд разгоняется. Наверное, всегда было что-то большее, чем он. Что-то достаточно могущественное, чтобы Игорь раз за разом проигрывал в этой схватке, где те, кого он любит и за кого сдохнет, отрекались от него во имя этой самой силы извне. Что она предлагала им? И чем заманивала? Похоже, она была гораздо привлекательнее. Но ведь она была и жестока. В конечном итоге она уничтожала своих поклонников, а Игорь оставался один. И вина разъедала его настолько, точно это он сам подтолкнул их к обрыву и разжал руки. Иррациональная. Удушающая. Но очень реальная. Похожая на проклятие. Как хренов фокусник, Дима молча выуживает носовой платок и почти впечатывает Игорю в лицо – немного комично, криво и с дрожью. Ткань чересчур душистая, платок совсем простой, белый с симметричной россыпью красных квадратов. Какие-то больше, а какие-то меньше. Игорь почти вытянул руку вперёд, занимаясь разглядыванием и уже порываясь посчитать, сколько всего этих цветных пятен на куске полотна. Он как будто видел такую простую вещь впервые и оттого она была для него сложна. Быстрое касание к рукам Игоря вывело его из транса. Дубин помог ему расправить платок, а потом так же юрко отстранился. – Он не грязный, если что. – Спасибо.             Поднеся платок к своему носу, Игорь вновь вдохнул доходящий до мозга сладковатый аромат, чистый, как свежевыстиранное бельё. Порывает как-то неосознанно потянуться ближе к Диме, Гром глядит на него и только теперь замечает, что повёрнутое в профиль лицо выглядит ослабевшим и растерянным. И от одежды тот же запах. Наверное, он бредит, ведь Дубин весь день и вечер впахивал, в этом нет сомнений. Пока Игорь елозит по своим щекам платком, его любопытство маленькой искрой разжигается в нём. – Платок пахнет. И ты. Глаза Димы изучают Грома, он без остановки анализирует, насколько уместно сейчас сказать то или иное слово. Игорь слабо улыбнулся ему, когда их взгляды всё же встретились. – Не бойся, скажи. Скажи о себе. Мне правда интересно. – Это новый кондиционер для белья. Я им почти всю одежду залил. Случайно вышло. – Ммм-гм. – Над этим уже все поржали сегодня. – Нет, я не смеюсь, это хороший запах. Представляю, как несёт сейчас от меня. Хотя, лучше не представлять. – Не так уж и плохо, – Дима показательно принюхался и выдавил улыбку. – Я бы назвал это “прогулка по кладбищу”. Спустя мгновение Дубин залился краской и виновато зажмурился, вскинув руки вверх и тряся ими, сдаваясь. – Вот я придурок! Игорь, я не имел в виду… Гром не удержался от громкого, прерывистого смеха. Несколько человек обратили на него внимание – какие-то раздражённые, злобные лица кошмарных созданий, тоже подошедшие бы к кладбищенскому антуражу. Настолько уныло, что захотелось передразнить их, либо врезать им со всей дури. Но он повернулся к Диме и убрал платок в карман джинсов. Видение закончилось. – Нет, а вот это уже смешно. Всё нормально, мне немного легче, – Гром специально задевает Дубина плечом. Он не может, он чувствует страх в открытую попросить чего-то большего, признаться, что ему до скрежета зубов нужны поддержка и тепло. Признаться, что он чувствует привязанность. Игорь думает, что у него есть изъян. Он мысленно отматывает плёнку назад, пытаясь задержать отдельные кадры с самим собой, словно задавшись целью найти ту самую прореху, ту самую ошибку. Есть ли что-то, что приводит к такому исходу с самого начала? Обрекающее, больное. Лишнее. Игорь мелькает в этих воспоминаниях, наблюдает за собой со стороны. В нём сходятся точки и, может, лучшим исходом было бы его не появление в жизни других. Может он, сам того не зная, пускает кровь и тянет на самое дно? Такая ли его природа? Настолько ли он тяжёлая ноша, что избавиться от неё самым разрушительным способом видится лучшей альтернативой? И кем надо стать взамен, чтобы в конечном итоге не остаться посреди бездны холода, где на него никогда не падёт выбор? Гром устал от катастроф. Он не герой. И другие бегут прочь, спасаясь от него. – Игорь, ты не виноват, – и снова Дубин как будто читает его мысли. Чувствует вместе с ним. Как-то в унисон. Это безумно страшно, но в то же время удивительно. – Откуда ты знаешь? – Потому что я знаю тебя, – просто отвечает Дима. Его голос искренне нежный, как шприц с успокоительным. И он весь как островок, как причал, как раскрытый зонт. С Димой мягче, с ним всё та же боль кипит внутри и мажет ожогами скорбь. Но словно есть маленький бинт, укрывающий, дающий шанс не орать во весь голос. Гром трёт заросший щетиной подбородок, чтобы размазать вновь стёкшие слёзы и спрятать их следы. Вести разговор дальше не хватает сил, хотя Дима решает сказать что-то ещё. Потом замолкает, увидев вперившего взгляд в окно Игоря. Грому не слышно больше ни одного слова. Заложило уши.