105

Серёжа подбирает его как щенка. Просто в какой-то момент цепляет взглядом прямое восхищение, лоб в лоб — таких чёрных глаз Серёжа не видел ещё. Как с икон или типа: везде провожают, нигде не спрячешься. Уже тогда ясно, что в гримёрке вскроют замок и ухмыльнутся; так и выходит, в принципе. Серёжа прикрывает нижнюю часть лица рукой (будь так удобно — закрыл бы всё, в три слоя холщовки или брезента, — своё лицо Серёжа не любит) и говорит: «тебя сейчас вышвырнут». Это правда: вот-вот явится мать, а матери гости… не нравятся. Мягко говоря. Серёжа ей не перечит, но этого даже как-то жалко терять; Серёжа на скомканной салфетке чиркает свой второй номер. Протягивает. Пальцы соприкасаются. Искра, буря. Охрана нарушает момент. (Они знакомятся буквально через пару дней после того, как общественность потрясает новость о смерти местной певички: рецидив онкологии, массовая трагедия. Ах. Какая жалость.) Имени Серёжа значения не придаёт. Сразу мимо ушей, не запомнил — а этот пишет в тот же вечер, Серёжа так и записывает его: «этот». Этот и всё. Потрёпанный типчик в кожанке. Чуть старше Серёжи, пытается сманить ночными улочками и обещанием показать мир наслаждений пролетария. Серёжа поддаётся. (Он изначально от кармы рабочих не был далёк.) Птичка сбегает из золотой клетки в мешковатом свитере и многоразовой маске. Этот выгуливает всю ночь подворотнями, под свитер и маску не лезет. Дважды представляется: Олег, Олег Волков. В сабвее оплачивает за двоих, дверь придерживает. Серёжа разрешает себя в шею поцеловать зачем-то на холодной скамейке в парке. Время тогда уже ближе к рассвету. Так и начинается. Потихоньку. От малого к большему. Серёжа думает сначала, что назло матери. Как скрываемые шрамы на лице или психозы по смешным поводам — слабые попытки прорваться через железный кордон чужой воли. Мать попытки давила, как гадëнышей на старой даче: брезгливо, без жалости. Потому что могла: были рычаги. Серёжа прекрасно понимал и в бессилии только зубами щелкал, не рыпался. Потому что противопоставить было нечего. А теперь появился этот, он ничей и как ранний Бутусов, — через него не надавишь. Серёжа со злорадством и мыслью «выкуси» даёт ему до арки себя проводить и пригласить на следующее воскресенье. Вроде, в кино. Или в парк. Куда именно, Серёжа прослушал, ему не до того: Серёжа разглядывает, склонив голову набок. Прикидывает, выйдет ли что и что, если выйдет. Расчёт, правда, сбился. Не получается предугадать, слишком много противоречий. Но Серёжа решает попробовать. (Хуже уже всё равно не будет.) Мать, естественно, бесится. Змеюкой шипит, типа, дружок этот твой на твои деньги и связи позарился, на тебя ему срать. (Другими словами шипит, конечно, но суть та же.) Серёжа только ухмыляется. Дружок — мать бы, наверное, с инфарктом свалилась, узнай она физические рамки этой дружбы, — так вот, дружок караулит Серёжу в холле телецентра, просто чтоб увидеть. Суёт в руки коробку любимых пирожных, спрашивает про дела, а дела как всегда — лучше всех: мать (не родная) нашла биологическую (родную) Серëжину мамку и раскручивает скандал на ТВ. Короче, классическое ток-шоу: брошенный ребëнок с уродством, мамаша-кукушка, бездетная морально просветлённая телезвезда, приютившая сироту и выдвинувшая в модельный бизнес. Матери так надо: обелить репутацию, срезонировать по федеральному. Серёже не надо так. Серёже не нравится, Серёжа не хочет в параде лицемерия участвовать, но у него главная роль и его спросить забыли, чё он там не хочет; только Олег иногда интересуется. И предлагает: — Погнали отсюда? — Нет, — Серёжа качает головой. Заманчиво, конечно, но нет-нет-нет: съëмки через полчаса, мать сожрëт потом. — А если насовсем? — спрашивает Олег. И дотрагивается до руки. — Тогда другое дело, — Серëжа оглядывается: не срисует ли кто. Улыбается. (Под маской, правда, не видно, но Олег догадается, что Серёже смешно, он же вон какой догадливый.) — Только вот жить на что будем? У меня недееспособность, у тебя из образования справка с ПТУ. В переходе играть не выйдет: у меня слуха нет, у тебя гитара сломанная. Так что… Серёжа разводит руками. Олег пытливо заглядывает в глаза. — А ты всё же подумай. — Как-нибудь потом, — кивает Серёжа. И руку за спину прячет: в коридор выплывает мать. Кривит малиновые губы, неприязненно оглядывает Олега. Олег ей омерзителен и по восприятию где-то на уровне подъездной крысы. Она смотрит сверху вниз, надменно так, Серёжу за рукав дëргает: «пойдём». Через плечо сплëвывает про всяких там, которые пользуются беззащитностью больного ребёнка. Серëжа не спорит. Показывает пальцами трубку: «я напишу». Олег давит лыбу. Он напишет первым. Он всегда пишет первым. Он вообще хороший. Молчаливый, простоватый, без претензии на светское — Серёже такой как раз нужен. Олег не умеет говорить, часто не так подбирает слова, но в действиях такта больше, чем у всех сливок общества: Олег не просит открывать лицо даже тет-а-тет, хотя Серёжа ничего не объяснял по поводу хейлофагии на почве ОКР и ожога на половину челюсти. (Потому что это ни для кого не секрет.) А на ток-шоу ни грамма такта. Серёжа отыгрывает благодарного приëмыша и ненависть к женщине, которую видит впервые, — потому что так надо, шоу маст гоу он, блять, — и думает, что с Олегом было бы круто сбежать куда-нибудь в Крым, на товарняках, чтоб никто не узнавал и море вокруг, бескрайнее синее море, как у Айвазовского. Мечты-мечты. В реальности Серёжа на камеру показывает эмоциональный интеллект на уровне ребёнка и гладит по плечу мать, которая вдруг обмякает в руках, мелово бледнеет; приступ. Так говорит приехавший фельдшер, пока вызывает труповозку. Резкий скачок давления из-за стресса, оторвался тромб — и всё. Серёжа кивает, кутаясь в пиджак. Мать не жалко, в принципе, посрать, за исключением того, что Серёже теперь в опеку: он же недееспособный, и похер, что заключение липа, масс-медиа другим его уже не приемлют. Блять. Серёжа кусает губы в кровь. Снова. Серёжа знает всю эту гнилую сферу от первой цифры до последней буквы в шестнадцатиричной системе. Жирная драма, конфликт ради конфликта, глицериновые слëзы, неискренние признания на камеру — не ново, шокировать некого, но Серёжа видел чуть больше и достаточно, чтоб окончательно диагностировать обществу опухоль мозга: ложь, бравада, заигрывания с серьёзными темами в попытках отвлечь внимание от проëбов местной верхушки. Серёжа — тоже кусок спектакля. Вся его история — синопсис грамотно прописанного персонажа, которому всегда будут сочувствовать. Идеальный вариант для спекуляций, объект и продукт, главное вложение нынче покойной приëмной матери. (О мёртвых только хорошее, но пошла она нахуй.) Серëжа сделан целиком. Причём сшит так тщательно, что справка из ПНД на все потенциальные попытки выйти из балагана ставит печать шизоидного бреда; грамотно, слишком грамотно, тут уже не переиграешь. Пожизненное клеймо, ниточка экранной марионетки — Серёжа ещё и модель, его со всех сторон в кадр дëргают: ну-ка, пляши. Серёжа пляшет. Скрипя зубами, кусая дёсны. У Серёжи нет выбора, но есть голова на плечах; перед следаком он закатывает истерику, Олегу из толчка чирикает СМС-ку, мол, к тебе ща приедут менты, ты ж мать перед смертью видел, короче, осторожнее болтай там. Олег отвечает: «понял». На следующий день Серёжа узнаёт, что Олега подстрелили при попытке побега через окно. (Блять?) Потом ещё задержали по подозрению в причастности, но пробили алиби и уже отпустили, — причём всю информацию Серёжа глотает на повторной даче показаний у следака из Москвы. Серёжа в этот раз сдержан и аккуратен, врёт про недоброжелателей матери, не врёт про интрижку матери с помощником мэра и попытки отвлечь внимание публики от всплывших коррупционных схем. Следак неожиданно внимательно слушает. Серёжа, расщедрившись, подкидывает ему пару точных наводок. Следак жмёт руку. Просит не покидать город и говорит, что можно провести медицинское переосвидетельствование, чтоб признали самостоятельным. Серёжа строит очаровательную благодарную моську и просит помочь с бумагами. («Я сам за себя никогда ничего не решал, понимаете?») Из отдела Серёжу отпускают, когда на улице уже сумерки. За проходной его ждёт Олег. Серёжа протягивает ему свой рюкзак и спрашивает: — Как нога? Олег отмахивается: — Царапина. Серёжа поджимает губы. Олег опускает голову. Они молча идут на остановку. Вернее, это Серёжа идёт, а Олег тащится следом и послушно тащит Серёжин рюкзак. На остановке молча ждут маршрутку из центра. Садятся. Олег расплачивается за двоих. Едут тоже молча. Серёжа подрывается выйти на окраине, Олег выходит вместе с ним; они идут гулять по хрущам. Посреди улиц с битыми фонарями Олег берёт Серёжу за руку. Серёжа не против. На сером костяке хзб, посреди голых стен и пивных бутылок, где-то между остовом второго и третьего этажей, Серёжа Олегу говорит: — Раздевайся. И стягивает с себя толстовку. Олег кидает кожанку на бетонную плиту. Выпутывается из майки. Серёжа снимает джинсы. Олег тоже. Серёжа ложится на кожанку, щупает подклад и карманы; вроде, чисто. Олег нависает сверху. Уже темно, не видно ни зги, Серёжа сдирает с лица маску, обнажается: целуй. Олег целует. В самые губы шепчет, что понял, зачем раздевались: вдруг жучки. Серёжа согласно угумкает. Целует сам. Олег пальцами вычерчивает по животу, по груди, открывает чувствительные точки на ощупь. Серёжа гладит его по волосам — такие жёсткие, совсем как шерсть у собаки. Олег лижет в шею, от уха до яремной — большой ласковый пëс, щенок немецкой овчарки. — Мне рассказали, — говорит ему Серёжа, жмурясь от непривычной тактильности, — что у тебя, оказывается, образование медбрата. И в армии ты отслужил. Я не знал. — Мм, — Олег тычется губами под кадык. Серёжа непроизвольно цепляется ногтями за спину. Вдох-выдох. Успокоились. Пока не время терять голову. Сначала надо… Да, очень надо расставить точки. — Я сразу понял, — продолжает Серёжа, — что ты как-то причастен к смерти той певички. Ну, помнишь, которая якобы от рака умерла? Я же тебе рассказывал, что не было у неё никакого рака. Так, сказка для жалостливой публики. А померла она сразу после очередного заявления о якобы ухудшившимся состоянии. Я влез в базы — всё чисто, протокол патвскрытия тоже под онко оформили, суки… Но я сегодня в папку по делу мамаши глянул, а там чёрным по белому: убийство, морфин. Ты..? — Я, — просто соглашается Олег. И целует под челюстью. — Мне её заказали. И не только её. Серёжа прикусывает губу, отодвигается. — Сколько? — спрашивает после недолгой паузы. — Денег или трупов? — уточняет Олег. — Трупов, — выдыхает Серёжа. И закидывает ноги Олегу на плечи. Олег гладит лодыжки, целует икры. Считает. — Семь. — И все типа… Несчастные случаи? — спрашивает Серёжа. — Ага, — кивает Олег. Перехватывает под коленкой, дёргает на себя. — Заказчик постарался. Но твою мамку не я, чесслово. — Я знаю, — говорит Серёжа. Ловит ладонь Олега, притягивает к изуродованной щеке. Переходит на шëпот. — Это я. Она на гормонах сидела. Я ей неделю подмешивал тромболитики. Потом ударную дозу викасола. Перорально. Олег кивает и толкается. Серёжа рвано вдыхает. Театральная пауза. — А нахуя? — спрашивает Олег спустя пару секунд напряжной тишины. Гладит по щеке, большим пальцем давит на губы. — Она меня использовала, — объясняет Серёжа. Обхватывает палец губами, слегка прикусывает. — Это я понял, — кивает Олег, отбирая ладонь. — Но ты ж сбежать мог. В соседнем городе в ментовку на неё заявить. На них всех. Ты же вон сколько грязи знаешь. И доказательства есть. Пусть и косвенные. — Мне бы не повери- ах! — Серёжа вскрикивает; Олег толкается ещё раз, грубее и глубже. — Не поверили бы. У меня же диагноз. Я пытался по малолетке, — сделай так снова, боже! — и-и меня без разборок отправили обратно, к матери. А там пиздец. — Справедливо, — говорит Олег. — А-ага, — кивает Серёжа. И захлëбывается звуками, выгибаясь: Олег пальцами делает что-то, от чего сладко дëргает позвоночник. По черни в голове простреливает белизной и ярко-красным импульс — ох, блять. Серёжа отлетает в астрал. — Серый, — зовёт Олег. — А? — Серёжа рассеянно всматривается в его очертания на синей карте ночного неба. — Ничего, — говорит Олег. Сгибается и кусает выступ тазовой косточки. — Поехали прям щас в тайгу? У меня липовые паспорта есть. Домик снимем. Прям на берегу озера. Снег, морошка. Через пару лет махнём через Аляску в Штаты. Давай, а? Серëжа слушает, замерев. Вгрызается, глотает каждую букву. Губы непроизвольно расползаются в дурацкой улыбке. — И пластику там мне сделаем? — спрашивает. Просто так, чтоб совсем окончательно убедиться. — Сделаем, — обещает Олег. И носом в живот клюëт. Серёжа смеётся в голос и отпихивает: он боится щекотки до одури. Олег отстраняется. Серёжа затихает, в кромешной темноте интуитивно угадывая, что сейчас они смотрят друг другу в глаза. Лазурь находит кофейную гущу. Море сходится с берегом. Олег в моменте серьёзнее некуда. Серёжа тоже хочет быть серьёзным. Небо давит на плечи своей темнотой. Город давит паутиной дешёвых интрижек и асфальтовой пылью. На Серёжу больше не давят моральные обязательства. (Пора на север.) —Тогда увези меня в тайгу,  — шепчет Серёжа. — Ну пожалуйста.